меня по всему телу и почему, собственно, бабушку взволновал не факт моего обморока, а другая вещь. Я очнулся с тем самым горшком на голове. Все содержимое горшка я, разумеется, вылил на себя и на огромную перьевую подушку. Вот именно из-за этой подушки бабушка-то и взбеленилась.
Странные приоритеты, скажете вы, но я за бабушку свою затуплюсь. Во-первых, она не могла знать, что именно произошло. Для нее я встал, пописал, опрокинул горшок на голову и лег обратно спать. Более того, я облил своей уриной самое ценное, что было на тот момент в ее доме из постельного белья — подушку из натурального гусиного пуха, сшитую ею в незапамятные времена собственноручно, а затем еще несколько раз так же собственноручно перебранную и перешитую. Намочить такое чужой мочой означало для нее перечеркнуть труд всей ее жизни. Это сейчас все просто — сходи в «Икею» да купи себе подушку, а тогда подобные вещи были на вес золота и являлись достоянием семьи и приданным. Во всяком случае, в мире моей бабушки было именно так.
Так я получил свой первый опыт внетелесного существования. Второй подобный эпизод был уже много позже, лет в девятнадцать, я тогда в колледже медицинском учился. Был жаркий сентябрь, я перегрелся на паре и был очень голоден. Именно эти два фактора привели к моей временной отключке и очередному сеансу полёта наяву.
Ну а третий и последний на сей день такой опыт случился в тот самый момент, когда реаниматолог Семен ударил мою пациентку Семенову дефибриллятором, а я имел неосторожность схватиться во время разряда за ее тело.
И вот я парю над своим телом и телом Семеновой, ощущаю уже знакомое чувство бесконечного восторга, тепла и лёгкости. Готовлюсь вернуться обратно в своё земное вместилище. Я же точно знаю: долго такие полёты не длятся. Сейчас на меня начнут орать, станут бить по щекам, дадут подышать нашатырем или, того хуже, перейдут к непрямому массажу сердца. В общем, приведут меня в чувство насильно, и я вернусь в своё бренное тело. Вернусь как миленький, поскольку контролировать длительность пребывания вне тела так и не научился. Не то чтобы я тренировался или же искал «то самое» ощущение по жизни — нет, ничего такого. Просто тех первых красочных эмоций хватило, для того чтобы понять: мы — это не физические тела, но и пребывать в первородном состоянии чистой энергии нам долго никто не даст. Если время ещё не пришло, нас буквально впихнут обратно в нашу оболочку, нашу тюрьму, если хотите.
Но время шло, а ничего не происходило. Я видел, как над моим телом суетятся медики, видел, как Семен бросил заниматься бабкой и присел возле меня. Кажется, он давил мне на болевые рецепторы под носом и под глазом.
«Ну, нет — так нет», — подумал я и решил продолжить исследовать свое странное состояние.
Если по-честному, я попросту решил подурачиться и даже сделал несколько кульбитов в воздухе, но неописуемый восторг от чувства свободного полёта внезапно сменился замешательством. После одной из таких лихих мёртвых петель я замер, не в силах что-либо сказать или даже осознать. Передо мной парило то, что и словами-то описать трудно. Представьте себе полупрозрачный клубок тумана, светящийся изнутри матовым белым светом. Как лампа дневная, только сотканная из невесомой ваты и шарообразной формы. Форма, впрочем, постоянно менялась, как и положено туманной субстанции.
По ощущениям, на изучение этого дива у меня ушло секунд десять, по прошествии которых меня озарило:
— Варвара Петровна? — догадался я.
Сразу после моей догадки эта странная субстанция зашевелилась, разрослась до полноценного тела молодой и очень привлекательной женщины. Правда, женщина эта была полупрозрачной, голой и совсем не походила на то сморщенное состарившееся человеческое существо, которое я пытался откачать минутой ранее.
— Ну, и чего ты пялишься? — я опешил и ничего ответить не смог. А что можно было ответить бесплотному духу, выглядевшему настолько соблазнительно, что глаз не отвести. Дух Семеновой (назовем это явление именно так) меж тем заливисто рассмеялся, облетел меня по кругу и вновь предстал передо мной. — Нет, ну это ж надо, как все обернулось! — опять заговорила молодая Семенова. — Кому расскажешь — ведь засмеют. Ни дочке, ни внучке, ни даже правнучке… Впрочем, выбора уже нет.
Женщина вдруг насторожилась и посмотрела куда-то в сторону. Я тоже перевел свой взгляд туда, где в углу палаты что-то чернело. Черная клякса становилась все гуще, с каждой секундой наливаясь формой.
— Значит так, сынок, — быстро затараторила голая женщина, встав между мной и черным сгустком, — ты меня прости, если что, и это… не обессудь.
— Чего? — я вообще ничего не мог понять. Все мысли были лишь о том страшном черном нечто, растущем за спиной полупрозрачной женщины.
— Да ничего, пень ты тупой! Ржать, говорю, все будут над тобой, когда узнают. Сперва поржут, а после прибить тебя задумают. Ты особливо моей правнучки бойся, она на эту силу больше всех зарилась! Да не срослось у них, потому что дуры тупые.
— Кто дуры? — выглядел я, должно быть, довольно глупо, поскольку женщина смотрела на меня, как на умалишенного юродивого на паперти.
— Ладно, все одно времени нет. Так прощаешь меня али нет? — голос ее зазвучал крайне властно, я даже немного перепугался. Да и в целом вся эта обстановочка начала меня напрягать, от былого ощущения блаженства и бесконечной неги и следа не осталось. Особенно сильно пугало то существо, которое сейчас позади бабки, эммм, женщины… (непечатно)… да что тут вообще творится⁈ Мамочки, страшно-то как… Если кратко, то особенно сильно пугало существо, которое позади девушки Семеновой стояло, от него буквально веяло ужасом и безысходностью.
— Да ни в чем вы не виноваты, — прошептал я, только сейчас сообразив, что тоже потихоньку обретаю форму собственного тела. У меня уже появилось некое подобие рук и ног, даже что-то между ними вырисовываться начало. Я покосился вниз на свое бренное тело, над которым вовсю колдовали мои коллеги, и ужаснулся — я их уже почти не видел. Они вроде как и были, а вроде как и не было их уже. Все было в каком-то сизом тумане и почему-то от меня удалялось.
— Вот послал Род дерево! — закатила глаза Семенова, с виду ставшая уже более реальной, чем тот я, который лежал сейчас на полу. — Прощаешь али нет? — заорала она на меня
