Несмотря на совершенную простоту мнений и обычаев колонистов в ту эпоху и большое сходство условий быта общин вроде той, о которой мы пишем, индивидуальные суждения и склонности придавали некоторое естественное своеобразие заурядной беседе членов семейства Хиткоута. В огромном очаге помещения, служившего чем-то вроде верхней кухни, сверкал яркий и веселый огонь, делавший свечи или факелы ненужными. Вокруг него сидело шесть или семь закаленных и атлетически сложенных мужчин, одни из которых грубыми инструментами аккуратно обрабатывали ярмо для волов, а другие зачищали топорища или выделывали из березовых заготовок самодельные, но удобные метлы. Застенчиво отводящая взгляд молодая женщина непрерывно вертела большое ткацкое колесо, а одна или две другие энергично сновали из комнаты в комнату с подчеркнутым трудолюбием служанок, занятых заботами по дому. Из этого помещения дверь вела во внутренние более благоустроенные комнаты. Здесь огонь был поменьше, но такой же веселый, а пол недавно подмели, тогда как пол кухни только что посыпали речным песком; сальные свечи стояли на столе вишневого дерева из соседнего леса; стены были обиты панелями из местного черного дуба, кое-какие изделия очень давней моды, орнаментированные искусно и богато, свидетельствовали, что их привезли из-за океана. Поверх обшивки стен были развешаны геральдические эмблемы Хиткоутов и Хардингов, затейливо и трудолюбиво вытканные на станке.
Главные лица семьи сидели вокруг очага, а задержавшийся в другой комнате из большего, чем обычно, любопытства пристраивался возле них, причем разница в старшинстве или, скорее, в положении, выражалась с его стороны особой заботой о том, чтобы ни одна стружка не замусорила дубовый, без единого пятнышка пол.
До этой вечерней минуты долг гостеприимства и соблюдение предписаний религии мешали семейному разговору. Но обязанности хозяйки дома теперь, с наступлением ночи, были завершены, все служанки вернулись к своим прялкам, и, поскольку хлопоты, связанные с требовавшими большего прилежания и трудолюбия домашними делами, закончились, холодное и сдержанное молчание, до сих пор нарушавшееся только редкими и краткими репликами из вежливости или каким-нибудь здравым намеком на незавидную участь и испытания, выпадающие на долю человека, казалось, располагало к беседе более общего характера.
— Ты пришел на мою вырубку по южной тропе, — начал Марк Хиткоут, достаточно любезно обращаясь к своему гостю, — и, наверное, принес городские вести на берега реки. Сделано ли членами Королевского совета на родине что-нибудь такое, что непосредственно касается благополучия этой колонии?
— Ты хочешь, чтобы я сказал, услышал ли тот, кто сидит ныне на троне Англии43, петиции своих подданных из этой провинции и гарантировал ли он им защиту от злоупотреблений, которые могли бы легко проистечь в силу его собственной воли, по вине плохих советчиков или из-за насилия и несправедливости его наследников?
— Воздадим кесарю кесарево и поговорим уважительно о людях, облеченных властью. Я был бы рад узнать, добился ли наш посланец, чтобы его выслушали те, кто дает советы государю, и получил ли он то, чего добивался?
— Он сделал больше, — ответил незнакомец с особой резкостью. — Он добился даже, чтобы его выслушал помазанник Божий44.
— Значит, Карл умнее и справедливее, чем гласит молва. Нам говорили, что легкомысленное поведение и неподходящее окружение побудили его больше думать о мирской суетности и меньше о нуждах тех, кем Провидение призвало его управлять, чем это подобает тому, кто сидит на столь высоком месте. Я рад, что доводы человека, посланного нами, возобладали над злобными наущениями и что плодами этого предприятия, похоже, явятся мир и свобода совести. Каким образом он собирается навести порядок в будущем управлении этим народом?
— Многое, как обстояло всегда, — собственными указами. Уинтроп45 возвратился и привез королевскую хартию, дарующую все права, которых давно добивались и осуществляли. Никто отныне не живет под британской короной, имея меньше оскорбительных посягательств на их совесть или обременительных воззваний к их политическому долгу, чем жители Коннектикута.
— Надлежит вознести благодарность за это Тому, кому мы обязаны более всего, — заявил Пуританин, сложив руки на груди и сидя некоторое время с закрытыми глазами подобно человеку, который общается с невидимым собеседником. — Известно ли, какими доводами Господь подвигнул сердце государя прислушаться к нашим нуждам, или это было явное и ясное знамение Его могущества?
— Я полагаю, это волей-неволей было последнее, — отвечал гость еще более едко и подчеркнуто. — Такая безделица, как посланец во плоти, не могла весить много для того, кто столь гордо восседает пред очами людей.
До этого момента Контент и Руфь с их отпрыском и два-три других слушателя внимали разговору со сдержанной серьезностью, характерной для этой страны. Язык оратора в сочетании с плохо скрытым сарказмом, передаваемым выражением лица не менее, чем подчеркнутым тоном его речи, заставили их те-перь поднять глаза, словно по общему побуждению. Слово «безделица» было с любопытством повторено во всеуслышание. Но выражение холодной иронии уже сошло с лица незнакомца, уступив место суровой и твердой отрешенности, придавшей его упрямому и загорелому лицу черты жесткости. Однако он не выказал желания отказаться от темы и, окинув слушателей взглядом, в котором тесно соединились гордость и подозрительность, продолжил разговор.
— Известно, что его дед, коего добрые люди здешних поселений уполномочили донести их нужды по ту сторону океана, пребывал в милости у человека, последним воссевшего на трон Англии, и ходит слух, что Стюарт однажды в минуту королевской снисходительности украсил палец своего подданного кольцом, отделанным любопытным образом. То был знак любви, которой монарх может одарить человека.
— Такие подарки являются маяками дружбы, но их нельзя использовать как нарядные и греховные украшения, — заметил Марк, когда собеседник сделал паузу как человек, не желающий, чтобы от слушателей ускользнуло хоть что-то из его пронизанных горечью намеков.
— Дело не в том, лежала ли безделушка в баулах Уинтропов или долгое время сверкала перед глазами верующих в заливе, ибо она в конце концов доказала, что является ценной вещицей, — продолжал незнакомец. — По секрету говорится, что это кольцо вернулось на палец одного из Стюартов, а публично заявлено, что Коннектикут получил хартию!
Контент и его жена смотрели друг на друга с печальным удивлением. Такое доказательство безответственного легкомыслия и недостойного поведения человека, который удостоился подарка земного правителя, ранило их простые и честные души, тогда как старый Марк, одержимый еще более решительными и преувеличенными представлениями о духовном совершенстве, явственно сокрушался вслух. Незнакомец испытал заметное удовольствие от этого свидетельства их отвращения к столь вульгарной и непристойной продажности, хотя не видел возможности усилить произведенный эффект, продолжая разговор. Когда хозяин встал и голосом, привыкшим к послушанию, призвал свою семью присоединиться, ради безрассудного правителя страны их предков, к молитве Тому, кто один лишь может смягчать сердца государей, он тоже поднялся со своего места. Но даже в этом проявлении набожности незнакомец имел вид человека, скорее желающего доставить удовольствие своим собеседникам, нежели добиться желаемого.
