обладающему невероятными знаниями. Машина действительно была в каком-то смысле человеком. Эволюция постижения, соотношение новых знаний и опыта – все это напоминало взросление юного существа. Именно такое мышление было запрограммировано профессором Асури. Это и отличало институт, им созданный, от всех остальных попыток изобрести искусственный интеллект. Много раз Афа выступал с докладами перед учеными всего мира, где яро доказывал, что уже существующие машины – всего лишь мгновенный поиск решения в кладовой банка информации, вложенной в микросхемы. Никакого искусственного интеллекта, по сути своей, не существовало – только идеальный арифмометр, пересчитывающий варианты возможностей и последствий. Обычное облегчение труда человеческого, робот. Не более. Ученые соглашались с Асури: возразить было невозможно. Многие тайно завидовали такой искрометной и остроумной критике. Многие мечтали попасть в Институт мышления. Афа был разборчив и приглашал исключительно тех, кто действительно был талантлив. Талантлив даже больше самого Асури. Единицы попадали в Байхапур. Остальной мир пытался разработать свою систему интеллекта, но машины не работали. Приходилось все-таки впихивать в нее информацию и вновь превращать в арифмометр.
Единственное, что вложил Афа в свой «Лотос» – это константы мышления человечества. Когда-то давно, будучи только-только студентом университета с первыми попытками мыслить самостоятельно, Асури натолкнулся на книжку двух ученых-грузин, живших еще в СССР. Книга не была переведена, в университетской библиотеке выдали Афе почти не тронутый экземпляр.
Монография «Теория установок» потрясла молодого человека. Ни о каком подсознании тогда речь и не шла. Подсознание для Асури было чем-то вроде обычного темного подвала, не поддающегося ни логике, ни анализу, ни контролю. Изучать, собственно, было нечего. Этого же придерживались и грузинские Узнадзе и Натадзе. Действительно, постигать и изучать непонятное было делом эзотериков и шаманов. Афа уважал все религии и конфессии, но никогда не принимал их близко. В детстве, в Бразилии, в староверческой общине гораздо больше самой литургии и ее смысла ему нравилось пение во время службы. Поделиться с кем-нибудь своими мыслями было невозможно: община была крепка именно верой своей, удерживаемой веками. Прошедшая сквозь тиранию гонений, старая вера окрепла и была единственным щитом в жизни молодого Афанасия. Мальчик молчал и со всем соглашался. Никто не знал, что в действительности было в голове у будущего гения.
Афа не верил ни во что. Он знал. Знал не сухо, не материалистически. Он знал живое, неподдельное, имеющее реальную силу и подтверждение. А то, что он знал, и составляло его веру. Асури не верил в выкладки философов, богословов и прочих учителей, трактующих исключительно правила общежития, а вовсе не самого управителя правил. В сознательные годы лишь два автора привлекли его внимание – Нильс Бор с его «очарованными частицами» и Эйнштейн. Но и они раскрывали мироздание, основываясь на законах физики и математики. Получалось интригующе, привлекательно, но никто из них не приблизился к пониманию сути вопроса. Вслед за предшественниками эти два гения описывали природу божественного деяния и совсем не уделяли внимания самому источнику этих деяний, его мышлению. Природа и ее источник – настолько разные формулы, что в итоге мир пришел к пониманию, что Бог (или то, что он называл этим именем) непознаваем. На этом изыскания кончились, и, поскольку дальнейшего развития никто не предлагал, о Боге стали постепенно забывать, а где-то лет сто или сто пятьдесят назад совсем потеряли к нему интерес. После Бора и Эйнштейна полезли глубже и вспомнили Ницше, когда он обескуражил всех своим «Бог умер». Все закрылось окончательно, и люди стали создавать машины для удобства и комфорта, назвали все это искусственным интеллектом. Человечество обрело новую игрушку. Всевышний бесповоротно растворился в глубине подсознания. Никто его оттуда уже не вызывал.
Асури, хоть и поддерживал идею взросления и мужания человеческого, мало интересовался вопросом о Создателе мироздания. Мышление – единственное, что его вдохновляло и позволяло трудиться круглосуточно. Мышление не как процесс, а как суть и начало всего в человеке. Совершенно справедливо – изучать доступное и только потом, если останется время и желание, изучать подобие найденного, то есть мышление Создателя. До этого было еще далеко, совсем за горизонтом интересов, если бы не этот вопрос «Лотоса» о подсознании.
Асури равнодушно наблюдал, как машина для комфорта начала удивлять человека своими выводами, решениями. Ученые описывали этот феномен в многочисленных умных журналах, обсуждали на конференциях, но мало кто догадывался, что сама машина не знает цену своему выводу, своему решению. У машины нет мышления – логический подбор вариаций на тему может дать подобный результат. А с тех пор, как ученые открыли грандиозную систему параллельного существования расщепленной частицы, на каком бы расстоянии машины ни находились друг от друга, они стали молниеносно отвечать на любые вопросы, поставленные инженерами. Практически параллельные частицы стали работать со скоростью человеческого наития, вдохновения, интуиции. Но Асури понимал, что дело исключительно в новой скорости выбора из сонма вариаций одной, нужной и уже продуманной в своей динамике аксиомы. Скорость, скорость и ничего больше.
Но тут же вопрос совсем о другом – о подсознании. Это оказалось совершенно необычным предложением машины. Афа был и счастлив, и озадачен. И счастлив, и взволнован. Счастлив потому, что его идея вкладывать в машину исключительно мифологемы и константы мышления дала свой результат: машина реально думала и соображала. Асури вспомнил, как уговаривал инженеров-разработчиков микросхем создать условия пустого банка, в котором заполнялось только полтора-два процента свободного места, а остальное пространство оставлялось для заполнения самой машиной. И, самое главное, микросхемы были сконструированы так, что миновать возможность заполнения пустого пространства самостоятельными выводами было невозможно. В то же время алгоритм обращения к таким машинным зонам был не прописан и какое-то время банк заполнялся всяческой ерундой. Ученые нервничали, а Асури ждал. И дождался – «Лотос» спросил о подсознании.
XI
Профессор очнулся – хотелось есть. Он вспомнил, что, кроме нескольких глотков Hennessy, во рту у него сегодня ничего не было. Телевидение вновь и вновь повторяло события дня. Иштву Бигари показывали несколько раз, он давал интервью. Говорил, что продолжит начатое профессорами Стаевски и Асури, что-то, конечно, изменит в исследованиях и разработках. Безапелляционно утверждал, что предыдущее руководство мало уделяло внимания самостоятельному мышлению «Лотоса»…
– Что за чушь! – не выдержал Афа. – Что ты несешь, балбес? Тебе ли знать об исследованиях института!
Жужжание смартфона вернуло его пусть и в удручающее, но реальное состояние. Рейтинг медленно, число за числом, сползал к отметке в 3400, за которой уже не существовало никакой надежды на возвращение. Профессор лично устанавливал эту отметку как точку невозврата в нормальное общество.
– Успокойся, Афа,
