Ещё в подростковом возрасте в беседах и перекрёстных разговорах с ветеранами Гражданской и Великой Отечественной войн узнал о массовой неприязни, доходящей до ненависти, от солдата до строевого генерала, к комиссарству. Кровавое множество пораженческих бед принесло оно в годы военных лихолетий. Сколько сумасбродства и политического авантюризма было в решениях комиссаров! Партийным перстом миллионы «шапкозакидных» жизней погублены на полях сражений… «Хочу умереть в бою коммунистом!..» И никак иначе?!
И только благодаря маршалу Жукову в 1943 году, и то лишь частично, был восстановлен принцип единоначалия в воинских подразделениях. Что и по сей день комиссары пользуются преференцией в продвижении по карьерной лестнице…
«И тебя вот, Саша, назначают комиссаром?! Так что не рви задницу… А то утопят в канализации… Или кирпич сбросят на голову… А проще – задавят во сне подушкой… Что за рота? Что за коллектив? Смотри по обстоям…» Чувство гордыни размякло лимоном жалости к себе и к засохшим цветочкам в горшках-пепельницах, стоящих на подоконнике… «И не откажешься, блин… Вишь, уже всё по-кумовски порешили…»
Дневальные принесли чай и нарезанный белый хлеб с маслом. Тревога души сразу же куда-то испарилась…
– Давай, Борисов! Лакомься щедротами! Пей чай с сахаром вприкуску! И знакомься со старшиной! Он мужик что надо! Покажет тебе будущую Ленинскую комнату! Правда, в ней склад инвентаря и инструмента… Старшина! Прикажи, чтоб сегодня же! Всё выгребли оттуда и перенесли в сушилку!.. В Ленкомнате, Борисов, будет твой кабинет политрука и членов бюро комсомола роты… – ехидно улыбнувшись и зевнув, Леденцов закруглил представительскую тему. – Я в командирской! Не беспокоить меня! Часика два!.. – рявкнул он дежурному ефрейтору Мурзябаеву…
После этого в воздухе казармы повисла звенящая тишина колеблющейся от ветра металлической крыши…
– Николай Петрович Бубенцов! – с серьёзным видом нахмуренных бровей представился старшина.
– Александр Борисов…
И запнулся, не зная, что говорить дальше, уйдя мыслью в злорадное удивление: «Ё-моё! И этот фамилией звенит! Один – сосульками… Второй – колокольчиками… Ну а третий?.. Наверное, костями… Костенцовым будет! Попал, блин, в ансамбль!..»
– А по отчеству?! – громко переспросил старшина.
– А?.. Да… Николаевич…
– Ну что ж, Николаевич! Пойдём смотреть склад! Ну то есть твою Ленкомнату… С командирами взводов, сержантами – они строевики! – познакомишься вечером… Сейчас все на объектах…
В казарме царил фараоновский порядок…
– Тссс!.. Ротник отьдихает! Тиша муха чтобь быля!.. – громко шипел ефрейтор Мурзябаев своим дневальным…
Двое из них специальными дощечками с ручками гладили солдатские постели, наводили кантики, чёткие рёбра прямоугольника растянутого на матраце одеяла, независимо, спит в ней солдат после ночной смены али нет. Спящий в выпуклом к полу провале пружины карикатурно напоминал шоколадку «Кулёмка», так как был жёстко заправлен по соответствию военного убранства кровати днём…
– …Чакмырёв!.. – продолжал шипеть ягуарской мордой дежурный по роте. – Чтоба командирское очко в туалети! Сверкалё, как зуби у арабский скакун!..
– Я не видал, как? Товарищ ефрейтор… – с дрожью в голосе прошамкал дневальный.
– Увидищь, Чакмырёв!.. Когда я на тебэ верьхом скакать буду по казарма! Есля плёхо сделяешь! Поняль?! На тебе два тюбик самой лючьший «Лесной» зубной паста! Вперёд, сольдат, под танка!.. – И слегка пнул носком сапога под зад дневального, поторапливая его к действиям…
Старшина невозмутимо не обращал внимания на «бурое» несение службы дежурного по роте…
«Порядок – превыше всего… Так заведено… А может, это ещё цветочки?..» – размышлял я, идя рядом с ним к складской комнате…
Открыли кладовую, доверху набитую строительно-инвентарным хламом. Грузовые носилки, сломанные лопаты, раздербаненные веники, разбитые пластиковые каски в большом количестве, и я удивлённым «отчего?!» указал на них…
– А-а-а! Канальи! Верблюдозадые! Аксакалы-дембеля, бляха-муха!..
Я недоумённо смотрел и слушал Бубенцова…
– Понимаешь?! Парадную форму за полгода до приказа готовят… Ушивают, перешивают… Павлиньи аксельбанты… Погоны блестковой металликой или позолоченной нитью, прошивкой покрывают… Султанская гвардия позавидовала бы!.. Но чем ближе дембель, тем сильнее азиатское суеверие… Все хотят в этой пикадорской форме живыми и невредимыми в родном кишлаке появиться… Вот и испытывают каски на прочность, сбрасывая на них кирпичи и бетонные глыбы… Ослы, блин!.. Ну выдержит каска! А то, что шея в плечи, а позвоночник в жопу уедет – невдомёк! Чурбаны, одним словом! А мне вот инвентаризацию списания проводи!.. Так, стоп! А это что за бич хламовозный?!
Старшина потянул за рукав истлевшей телогрейки, видневшейся из-под мусорных носилок. Показались рука, туловище, а затем серая физия лица и волос, с ярко выраженными светящимися глазами…
– Турсунов!.. Чмыдарюга! Ты почему здесь?! – Бубенцов хватал ртом воздух. – Третий день!.. Опять, вошкин кот!.. Ищем его по канализационным колодцам! А он, натеньки! В складской комнате! Закрытой на ключ!..
– Командира… Пляхой слов зовёщь!.. Называй по-другому… Барана… Скотина… Они домащний зверь… Аул забот требуют!.. Вода пить… Трава кущать…
– Щас ты! Барана Турсунов! И будешь траву есть перед казармой! Нарядом на скашивание!..
На крики прибежал ефрейтор Мурзябаев и заморгал глазками, на секунды потеряв дар речи, улицезрев привиденческого солдата… Потом прорвало:
– А-а-а! Ма-а! Ай! Шайтан-майтан! Турсун-бурсун! Козёл ты этакий! Как ты здеся оказалься?!
– Чё ты малахольному вопросы задаёшь?! Это тебя надо спрашивать, дежурный! Почему он в запертой складской комнате квартирует?! – с нажимной строгостью набросился на ефрейтора Бубенцов.
– А-ай! Ва-ай!.. Старшина, не ругайся… Ведь сям знаещь… Турсун третий сутка на поверку не биль… Вчерась искать начили… Крышки люков поднимать… Кусты, норы смотреть…
С 1981 года в Советскую Армию забирали на службу практически всех! И косых, и слепых, мычащих и одержимых смехом… «Не годен к строевой?! Одна нога короче другой на пятнадцать сантиметров?! Так тебе не маршировать! Служи в стройбате!..»
Получить по нездоровью «белый» военный билет с деликатными статьями в нём, с которыми на гражданке в дворники и сторожа не принимали, а только в говночисты, тоже мало кто решался. Это означало быть изгоем общества, если ты, конечно, не сынок директора плодоовощной базы. Но им, блатным отрокам, эта «косая ксива свободы от армии» и не нужна была. Многие из них числились студентами престижных вузов страны…
Проходить службу в стройбате призывали и тех, кто отсидел по статьям до трёх лет (уличная драка, мелкое воровство, спекуляция, по рецидиву нарушений административного и общественного порядка и т. п.). Счастливую фишку паузы получали студенты вузов с военной кафедрой, конкурс на поступление в которые достиг коррумпированного апогея к концу восьмидесятых годов прошлого века. Но поступить тогда не значило «Всё!.. И служба с прощай вокзалом уехала навсегда!» Студенты мужского пола выдавливались из вузов «струнным заделом Верхних Случайностей», придирками по неуспеваемости, несдачей зачётов и экзаменов. Административным давлением заставляли брать академические отпуска или исключали. Их сразу же «розыскным конвоем» подбирала армия…
Профессорско-преподавательский состав вузов внёс огромную технократическую лепту в технологическое отставание, разрушение СССР и становление новой России дойной коровой природных ресурсов. Только вот эти многие «козлы от учёности» до сих пор не знают, с какой стороны корову доят, справа или слева?! А ответ по наитию и разумению прост: с той, к которой корова прижилась и ей удобно и комфортно. А то, капризничая, она не только меньше молока отдаст, но и способна опрокинуть копытом ведро… Причём афоризма этой практики актуальна и в переносном смысле!..
В итоге «консенсусных восьмидесятых» в технических, архитектурно-строительных, технологических, машиностроительных вузах СССР пятьдесят-восемьдесят процентов учащихся составляли женщины, получавшие в большинстве своём диплом о «высшем образовании», как «Галл обёртку» прохода в светлую и счастливую жизнь, и, будучи инженерами, не могли отличить шестерёнку от зубчатого колеса…
«…Наш паровоз вперёд летит! В коммуне остановка!..» Ещё по инерции аварийного схода с рельсов и подпрыгивания локомотива по шпалам мы продолжали драть глотки этой песней на демонстрациях, ослеплённо не видя, что летим под откос. Заскрежетала «пыхтелка», отвалились тяги, колёса пошли вразнос. Мешочная кооперация – «Чаво?! филизма и держимордства», «…Сало-то, оно, брат, под пулями достаётся…» (х/ф «Коммунист»)… – захватила предшествующую авансцену после крушения литерного поезда…
