знали, тоже не существует?
— Очень может быть, Джефф. В конце восемнадцатого века появилась временная развилка. Что-то сделанное тобою, Фарго или Олбани, когда вы находились в том времени, открыло новое ответвление будущего. Марсель принадлежит прошлому, поэтому он подходит к обоим ответвлениям. А мы с тобой, Джефф, абсолютно не принадлежим ни к одному из них. Что касается данного ответвления, то это самая дальняя точка в будущем, которой я могу достигнуть, — и то лишь потому, что копия ожерелья находится здесь. Но мы все равно не принадлежим этому месту и постепенно уходим из реальности.
— Перестаем существовать?
— Совершенно верно.
— Мы не можем этого допустить, Норби. Нужно вернуться обратно и исправить ошибку, которая изменила ход истории.
— Полагаю, это дело рук твоего опрометчивого брата. Он всегда поступает необдуманно…
— Подожди, Норби, не делай поспешных выводов. Может быть, Олбани что-то натворила в Версале или там, куда она еще могла попасть. Она носит копию ожерелья, которая перемещается во времени. Точно такая же копия имелась в доме ювелиров. Обе копии были совершенно одинаковыми, хотя существовали в разные периоды времени. Одна из них продолжила свой путь в истории и оказалась в Англии. Если мы возьмем эту копию, она может направить нас обратно, к прежней своей версии. В этом случае мы попадем либо к Олбани, либо к ювелирам. Мы выясним, что именно изменило ход истории, и попытаемся исправить ошибку.
Не задумываясь о том, что он собирается совершить кражу, Джефф попробовал открыть стеклянную дверцу шкафа. Его рука прошла сквозь стекло и ожерелье, как если бы там ничего не было, и оказалась в пустоте.
— Позвольте мне, — сказал Марсель. — Я могу взять его для вас.
— Нет! — воскликнул Норби. — Не делай этого. Я чувствую, что это будет неправильно. Мы просто нарушим ход этого временного ответвления и создадим еще одно. Нам придется найти ожерелье в той точке времени, когда история изменилась. Трудность заключается в том, что я не знаю, как это сделать.
— Кто-то идет, — прошептал Марсель, указывая на сад.
Высокий худощавый человек в твидовом костюме вышел из сада с горшком герани в руках, открыл стеклянную дверь и вошел в библиотеку.
— Боже мой, оказывается, у меня гость!
— Я говорю только по-французски, месье. — Марсель выразительно развел руками. — Прошу прощения за вторжение в ваш дом. Мы зашли сюда по ошибке.
— Великолепно, я тоже говорю по-французски. Но при чем тут «мы»? — Англичанин огляделся по сторонам. — Где же другие? Я вижу только вас.
— Пардон, — Марсель опустил глаза и принялся неловко расправлять свой потрепанный, грязный сюртук. — Я французский актер, репетирующий роль для исторической пьесы о заключенных в Бастилию, и…
— Костюм у вас, как я посмотрю, весьма подходящий. Вы, французы, все-таки молодцы: так основательно снесли Бастилию во время революции…
Марсель с размаху опустился на стул:
— Снесли? Во Франции была революция?
— В 1789 году, разве не помните? 14 июля — французский национальный праздник, День взятия Бастилии.
— Да, разумеется, — пробормотал Марсель. — У меня бывают периоды внезапных провалов памяти.
Он провел рукой по лицу и слабым голосом добавил:
— Не тревожьтесь, сэр, я не опасный лунатик. Я в жизни никому не причинил вреда, но иногда мне кажется, будто я слышу голоса и вижу призраков. Небольшое психическое отклонение…
Англичанин рассмеялся:
— О, у нас тоже достаточно людей со странностями. Кроме того, в Англии давно известно, что французы способны на все.
Он дернул за веревку звонка, висевшую рядом со шкафом, и опустился в кресло.
— Я распорядился, чтобы сюда принесли чай. Прошу вас составить мне компанию. Судя по вашему виду, вы голодны и нуждаетесь в подкреплении для восстановления ясности мыслей. Если хотите принять ванну, я могу это устроить, однако не думаю, что у меня найдется одежда вашего размера.
— Пожалуйста, не беспокойтесь, — торопливо сказал Марсель. — Я безмерно благодарен за гостеприимство, но чашки чая и бисквита будет вполне достаточно. Потом я уйду.
— Спроси его, откуда он взял ожерелье и что собирается с ним делать, — прошептал Джефф.
— Занятно, — произнес англичанин. — Вы случайно не чревовещатель? Ваши губы не двигались, но мне показалось, будто я слышу слабые звуки, похожие на слова, в нескольких футах слева от вас.
— Прошу прощения, сэр, со мной иногда такое случается. Еще раз извините, но я не мог не заметить ожерелья, которое лежит в вашем шкафу. Оно напоминает одно знаменитое французское ожерелье, изображенное на картинах…
— Ожерелье королевы, — с улыбкой кивнул английский джентльмен. — Должно быть, вы удивляетесь, почему я оставил его в незапертом шкафу, где каждый может украсть его?
— О, месье!
— Я не обвиняю вас. Но это ожерелье лишь бесполезный дубликат, курьезная игрушка. Оно было вывезено в Англию после французской революции.
— Насколько я помню, настоящие бриллианты были украдены, и вина за это пала на королеву, — сказал Марсель, повторяя слова, которые Джефф шептал ему в ухо.
— Так и было. Я хорошо знаю эту историю. Ювелиры полагали, будто кардинал Роган покупает ожерелье по распоряжению королевы. Сделка состоялась 1 февраля 1785 года. В тот же день Роган передал ожерелье графине де Ламотт, которая вручила его человеку, названному «доверенным лицом королевы». Взамен Роган получил документ, предположительно подписанный Марией-Антуанеттой.
— Но на самом деле этот человек не был доверенным лицом королевы? — спросил Марсель. В его глазах вспыхнул интерес.
Когда принесли чай, глаза Марселя заблестели еще сильнее, ибо то был бергамотовый английский чай высшего качества, поданный на серебряном подносе маленькой горничной. Она сделала реверанс и с явным неодобрением взглянула на гостя, немытого и одетого в грязные обноски. Потом она вышла. Англичанин разлил чай со взбитыми сливками и предложил изголодавшемуся французу крекеры, сандвичи и яйца.
— Доверенным лицом королевы был человек, работавший на вора, графа де Ламотта, — продолжал он. (У Джеффа текли слюнки при виде пищи, которую он не мог ни потрогать, ни тем более попробовать.) — Он сговорился со своей женой и подговорил ее украсть. В конце концов ее поймали, заклеймили и наказали кнутом. Позднее она сбежала в Англию и написала открытое письмо, где обвиняла Марию-Антуанетту. Многие французы поверили, что их королева-иностранка в самом деле пыталась тайно выкупить ожерелье и сделала из де Ламотта козла отпущения. Ложь, разумеется;
