– По вашей записке я понял, что дело не терпит отлагательства.
– Именно так. И я счастлив, что мы так великолепно понимаем друг друга. Дело действительно весьма спешное. Могли бы вы расстаться с Венецией на два или три дня без ущерба для ваших дел?
– У меня сейчас ни серьезного клиента, ни важной продажи. Огорчает разве что непогода и повышение уровня воды, которого нам не миновать в ближайшие дни. А куда предполагается поездка?
– В Швейцарию.
– Опять! Я изъездил ее вдоль и поперек несколько месяцев тому назад, и вы снова хотите меня туда отправить? Лучше обратитесь к Лизе, она там родилась! Нет, нет, я пошутил, – тут же спохватился Альдо, увидев, как вытянулось лицо нотариуса. – Так куда именно вы намерены послать меня?
– В Грансон. Маленький городок, расположенный…
– Зная, чем я занимаюсь, вы собираетесь объяснять мне, что такое Грансон? Знаменитейшая битва![6] А после нее – безоглядное бегство армии Карла Смелого в феврале 1476 года и разграбление его богатейшего лагеря, откуда пропали и исчезли в неизвестности легендарные драгоценности Великого герцога Запада. Грансон! Я и сам мечтал о нем. А что за повод?
– Один дворянин старинной фамилии находится на смертном одре и очень хотел бы, чтобы вы выслушали то, что он вам доверит в свой последний час. Смерть от него в двух шагах.
– Так вот почему вы так торопитесь! Не волнуйтесь, я тронусь в путь ранним утром. Но, будьте добры, расскажите мне подробнее о том, что меня ждет.
– Во-первых, вы должны знать, что дворянин – мой очень близкий друг. Мы подружились с ним еще до войны. Тогда он был австрийцем, а впоследствии стал швейцарцем. Вполне возможно, его имя вам знакомо, зовут его барон Хагенталь…
– Вы хотите сказать, что он…
– Да, он внук того самого барона фон Хагенталя, который приказал расстрелять вашего двоюродного дедушку Анжело Морозини у стены Арсенала на глазах множества людей, когда Австрия завладела Венецией и его поймали в ловушку.
– Так он внук? И он хочет поговорить со мной? Но о чем?
– Этого я не знаю. Но хочу вас уверить, что барон – человек достойный всяческого уважения. Будь он другим, я никогда бы не стал отягощать вас этим путешествием. И повторяю, он при смерти…
– Понятно, я потороплюсь…
– Да, поспешите, прошу вас, – очень серьезно повторил нотариус. – И меня очень удивит, если вы меня потом упрекнете за это.
Альдо взглянул на квадратик бристольского картона – визитную карточку, протянутую ему нотариусом.
– Де Хагенталь? А почему же не фон Хагенталь?
– Я же сказал вам, теперь он по национальности швейцарец, отсюда и дворянская частица «де». Вас это шокирует?
– Нисколько, но признаюсь, что история меня заинтриговала. И, главное, как добраться в Грансон как можно быстрее? Проще всего было бы на машине, но сейчас зима, перевалы закрыты, а дорожные туннели полны самых неожиданных сюрпризов, – вздохнул Альдо, внимательно рассматривая старую и очень подробную карту Европы, занимавшую немалую часть стены. – Значит… Значит… Значит… Самым надежным будет ехать до Лозанны на поезде, а там взять у Малера на несколько дней автомобиль. Стало быть, всего хорошего, дорогой мой нотариус. Как только представится возможность, поделюсь новостями!
Нотариус и Альдо пожали на прощание друг другу руки, но мэтр Массариа не сразу отпустил руку Альдо. С волнением, которое он даже не скрывал, он проговорил:
– Спасибо, что согласились принести мир этой отлетающей душе, дорогой Альдо. Благослови вас Господь! Да! Чуть не забыл! Конечно, сообщите домашним, что едете в Швейцарию, но в подробности не вдавайтесь. Не исключено, что за домом Хагенталя наблюдают. И возьмите с собой пистолет. Сами знаете, никогда не угадаешь, что тебя ждет впереди. Вполне возможно, я ошибаюсь и был бы очень этому рад, но хочу, чтобы вы были во всеоружии.
– Положитесь на меня. Вы знаете, мне не привыкать.
– Еще раз большое вам спасибо.
Вернувшись домой, Альдо отправил юного Пизани, своего секретаря, на вокзал, и тот взял билет на вечерний поезд. Лизе было поручено собрать багаж, а сам Альдо отправился в лакированную гостиную, любимую комнату всей семьи, где они обычно обедали. С двух противоположных стен гостиной смотрели друг на друга два женских портрета, подписанные весьма знаменитыми фамилиями. Обе женщины на портретах были одеты в черное. Княгиня Изабелла, мать Альдо, которую писал Саржент[7], была в черном бархатном вечернем платье, оставлявшем открытыми плечи и руки. Ни одна драгоценность не украшала их белизну, и только на пальце сиял изумруд, который был подарен ей в день помолвки. Зато ее визави, Фелиcия Морозини, представляла по отношению к ней контраст, и очень яркий по своей оригинальности. Винтерхальтер[8] изобразил ее в черной амазонке, отдав должное ее красоте римской императрицы, увенчав эбеновой черноты волосы небольшим цилиндром, обвитым белой вуалью. Красоту эта дама сохранила до самого преклонного возраста.
Урожденная княгиня Орсини, Фелисия принадлежала к одному из самых знатных родов Рима. Умерла она в этом дворце в 1896 году, когда ей было восемьдесят четыре, а Альдо – двенадцать. Вполне подходящий возраст, чтобы отдавать должное величественной даме, твердой, как кремень, с неуступчивым характером, которую даже глубокая старость не лишила жизненных сил. В семье она слыла героиней.
В семнадцать лет она вышла замуж за графа Анжело Морозини, ни разу его не видев и зная жениха только понаслышке, и прожила с ним всего полгода во взаимной страстной любви, которую разрушили австрийцы, бывшие тогда полновластными хозяевами Венеции. Они расстреляли ее обожаемого мужа и превратили юную женщину в жаждущую мести фурию.
Фелисия стала яростной бонапартисткой, укрылась во Франции, наладила связи с карбонариями, пытаясь устроить побег брата из грозной крепости Торо, глядящей на залив Морле. Она сражалась с оружием на баррикадах во время «Трех славных дней»[9], к безграничному восхищению художника Эжена Делакруа, который был в нее тайно влюблен. Уехала, избежав заключения в тюрьму при Луи-Филиппе, которого ненавидела. Она пыталась освободить из золоченой клетки австрийцев сына Наполеона, а потом преданно служила Наполеону III, будучи одновременно и его деятельным агентом, и украшением двора, когда изредка удостаивала его своим появлением в Тюильри или в Компьене.
Оставшись верной себе и своей любви к Франции, Фелисия пережила в Париже страшную осаду, так драматически завершившую царствование Наполеона III, получила рану и была на волосок от смерти. Ей было пятьдесят семь, ее спас врач одной знакомой семьи, который с истинной любовью выходил ее. И он же после того, как опасность миновала, привез ее в Венецию, где дедушка и бабушка Альдо встретили ее, как королеву. С этого дня, если не считать двух или трех поездок во Францию к своей подруге Гортензии де Лозарг, Фелисия не покидала дворца Морозини. Для Альдо она стала бабушкой, заменив родную, которая вскоре умерла. Мальчик обожал эту великолепную даму, сохранившую, несмотря на возраст, свою красоту, и перенял от нее вкус к опасным приключениям, которые так часто заставляли горько вздыхать жену Альдо – Лизу. Теперь Фелисия Орсини покоилась возле своего супруга на Сан-Микеле, острове мертвых, в часовне семьи Морозини, всегда полной цветов.
