– Нам не повезло. Сегодня утром он уехал в Швейцарию.
– Опять в Швейцарию?!
– Почему бы нет? Напоминаю, что Швейцария – родина княгини Морозини, и, насколько я знаю, ничуть не напоминает адское пекло! В общем, Альдо собирался позвонить и сказать, на сколько дней он там задержится. Уезжая, он точно этого не знал. Господин Бюто введет его в курс событий. А скажите, кто это в гостях у госпожи маркизы? – спросил внезапно Адальбер, услышав отдаленный звук голосов.
– Господин главный комиссар. Думаю, он навестил ее, желая узнать, как она переносит все эти пертурбации. Никогда бы не подумал, что эта вздорная девица может взбудоражить столько народа! – добавил он сердито.
– Не стоит огорчаться. Случись что-то с вами, было бы то же самое. Огорчительно, конечно, что она еще в силах ввязываться в самые невероятные истории. Однако будем надеяться, что скоро она отыщется. А встречать госпожу Морозини на Лионском вокзале завтра поеду я сам.
Адальбер двинулся к комнатам, но тут же вернулся и забрал со столика газеты.
– Прежде чем показывать их маркизе, лучше просмотреть самому, пока у нее сидит комиссар Ланглуа.
С этими словами Адальбер уселся в кресло у окна и принялся читать новости, как всегда, сенсационные и пугающие. Сиприен, не желая мешать его занятию, тихонько удалился на цыпочках.
Старый дворецкий не слишком жаловал господина Адальбера, когда тот становился все деятельнее и все нервознее. Он бы, конечно, предпочел, чтобы у них в доме поселился не он, а его «брат» Альдо. Но присутствие в доме милой женщины тоже имело свои положительные стороны, особенно если «наша княгиня» вновь стала такой, какой была прежде, до того, как попала в руки мнимого невролога, который едва не убил ее.
Журналисты, вполне возможно, призванные к порядку комиссаром Ланглуа, а он прекрасно умел это делать, ничего интересного Адальберу не сообщили. Никто ничего нового не знал о несчастной жертве, «пожилой даме из хорошего общества». Как будто в своем возрасте она могла принадлежать к дурному? Следствие предполагалось продолжать во Франш-Конте, где дама жила постоянно, но первые шаги показали, что вести его нужно деликатно и оно будет долгим.
Египтолог продолжал пробегать глазами одну статью за другой, когда в вестибюль спустился комиссар Ланглуа, оставив маркизу на старенькую горничную Луизу.
– Вы отдаете предпочтение сведениям прессы, а не моим? Вы меня удивляете, Видаль-Пеликорн, – пробурчал комиссар с кисло-сладкой улыбкой.
– Не вижу причины для удивления. И мне иной раз случается проявлять деликатность: я предположил, что вы желаете погворить с маркизой с глазу на глаз.
– Как это на вас не похоже! Стало быть, вы заслужили поощрение. Вот оно. Один из дворников на улице Бьенфезанс видел утром мадемуазель дю План-Крепен, ее увез автомобиль, но дворник запомнил номер.
– Дворник, похоже, из ваших служащих. Не так ли?
– Нет, совсем нет. Мадемуазель похитили, и так грубо, что это привлекло его внимание. Тем более что он знал, кого похищают.
– Дворник знаком с Мари-Анжелин?!
– Неужели вам не известно, что прихожане церкви Святого Августина, особенно те, что встречаются на утренней службе, – это особый мирок, и при необходимости этот мирок может оказаться весьма полезным. Его представители могут незаметно прийти на помощь к тем, кто в ней нуждается. Вот, например, дворник, сам пришел в полицейский участок.
Адальбер про себя растрогался, но вслух насмешливо спросил:
– Вы хотели, чтобы я заплакал?
– Нет, не хотел. Я просто вас проинформировал. А Морозини? Все еще путешествует?
– Завтра приедет Лиза, и мы все узнаем. Она прекрасно понимает, что телефонные разговоры могут быть опасными.
– Ну так дождемся завтрашнего дня. А пока не оставляйте госпожу де Соммьер в одиночестве. Хуже нет, когда безудержно разыгрывается воображение, а госпоже маркизе воображения не занимать.
Относительно воображения тети Амели комиссар выразился даже слишком мягко. Вообразить она себе могла все, что угодно, и провела ужаснейшую ночь. Дрема, с которой дружит преклонный возраст и которая время от времени убаюкивает старушек, в эту ночь не появилась даже близко. Хотя нельзя сказать, что ее не приманивали симпатичными домашними средствами, на какие обычно она откликается: например, пожевать яблочко, выпить чашку теплого молока, прочитать несколько страниц какого-нибудь романа Марселя Пруста, пересчитать слонов… А может быть, лучше не слонов, а овец, коров или кенгуру? Но не помогли и эти животные. Тогда снотворные? В аптечке в ванной можно было найти аспирин, сироп от кашля, спиртовой раствор йода, мазь от ревматических болей в суставах и «чудодейственные капли доктора Ленормана». Правда, вычурная этикетка не сообщала, какие чудеса совершает эта микстура. Разочаровавшись в домашних средствах, маркиза часа в два ночи решила испробовать любимое средство Альдо: выкурить английскую сигарету и выпить рюмку коньяка с водой. Вернее, просто рюмку коньяка. Но проверить это средство не удалось. Неизвестно, по какой причине Сиприен запер спасительный коньяк на ключ, а спуститься в погреб маркиза не решилась. Конечно, оставалось любимое шампанское. Стоило открыть дверцы буфета, и пожалуйста! Бутылки стоят рядком. Беда только в том, что шампанское не усыпляло маркизу, напротив, божественный напиток ее бодрил, оживлял, наполнял ощущением праздника, что было совсем не к месту при теперешних печальных обстоятельствах. И маркиза снова поднялась в спальню, смирившись, что эту ночь проведет без сна, и пообещав себе в утешение, что непременно позовет старого друга, доктора Дьелафуа, чтобы он прописал ей хорошее снотворное. Конечно, ей помогла бы трубочка опиума, но к кому за ней обратиться? Разве что Ланглуа знает, где курят опиум… Или План-Крепен! «Наша маркиза» не сомневалась, что в записной книжке компаньонки непременно нашелся бы адрес опиумной курильни.
Вернувшись мыслями к Мари-Анжелин, маркиза заплакала, потом возмутилась, и, как только гнев высушил на ее глазах слезы, она съела второе яблоко. А когда в восемь часов утра ей принесли поднос с завтраком, она вновь была исполнена присущего ей спокойного достоинства, словно только что вышла из объятий Морфея. Никто из ее людей не должен был заподозрить, что она может переживать минуты слабости и отчаяния, для нее это казалось оскорбительным.
Но маркиза напрасно боялась показать свою слабость слугам, весь дом переживал точно так же, как и она. До трагического исчезновения никто и не подозревал, какое важное место занимала несносная План-Крепен в обширном особняке, глядящим передними окнами на тихую улицу Альфреда де Виньи, а задними на зеленый парк Монсо. Кто бы мог предположить, что даже Евлалия, лучшая на свете кухарка, испортит обожаемое Адальбером суфле с трюфелями? Мятежное суфле не пожелало подняться в духовке и оказалось за это в мусорном ведре. Заменила его жалкая яичница-болтушка с крутонами, вызвав насмешливые искры в синих глазах Адальбера.
