Задняя дверь кибитки была открыта, но внутри было темно. Боуман уже знал, что темных тамбуров в кибитках следует опасаться, поэтому его больше заинтересовало полуоткрытое боковое окно с приспущенными занавесками. Это было то, что нужно.
Комната, в которой находились четыре женщины, была ярко освещена и со вкусом обставлена. Две женщины сидели на небольшом диване, а две другие — за столом. Боуман узнал золотоволосую графиню Мари и сидевшую рядом с ней седую женщину, которую он видел раньше, в тот момент, когда она ссорилась с Кзер-дой. Это была мать Мари и пропавшего Александре. Двух других женщин, сидевших за столом, Боуман видел впервые. Одной из них можно было дать лет тридцать, у нее тоже были золотисто-каштановые волосы; другая, почти подросток, была смуглая, с короткой, необычной для цыганок стрижкой. Несмотря на поздний час, они, похоже, не собирались ложиться спать. Все четверо выглядели грустными, их лица выражали отчаяние. Мать Мари и смуглая девушка, которая прятала лицо в ладонях, плакали.
— О Боже! — Девушка рыдала так горько, что трудно было разобрать слова. — Когда все это кончится? Где это все кончится?
— Мы не должны отчаиваться, Тина, — сказала Мари, однако ее голос звучал неуверенно и был лишен оптимизма. — Нам не остается ничего другого!
— Да нет же никакой надежды! — Темноволосая девушка в отчаянии покачала головой. — Вы же знаете, нет никакой надежды. О Боже, почему Александре пришлось сделать это? — Она повернулась к девушке с золотисто-каштановыми волосами: — О Сара, Сара, твой муж только сегодня предупреждал его...
— Да, да, — ответила женщина по имени Сара таким же грустным голосом. Она обняла Тину. — Мне так жаль, моя дорогая, так жаль! — Она помолчала. — Но Мари права: жить — значит надеяться.
В кибитке воцарилось молчание. Боуману очень хотелось, чтобы они заговорили снова, и как можно скорее. Ему нужна была информация, он пришел за ней, однако все, что он пока узнал, к своему удивлению, было то, что они говорили по-немецки, а не на своем родном языке. Но он хотел узнать гораздо больше, и побыстрее, поскольку пребывание около освещенного окна не сулило ничего хорошего — нависшая атмосфера трагедии внутри этой кибитки и угроза снаружи действовали на нервы.
— Нет никакой надежды, — с трудом произнесла седовласая женщина. Она вытерла слезы платком. — Мать-то чувствует.
Мари возразила:
— Но, мама...
— Нет надежды, потому что нет жизни, — продолжала женщина устало. — Мари, ты никогда не увидишь своего брата, а ты жениха, Тина. Я знаю, что мой сын мертв.
Снова воцарилось молчание, но на этот раз оно сослужило Боуману добрую службу: он услышал тихое по-хрустывание гравия — звук, который, возможно, спас ему жизнь.
Боуман повернулся. К сожалению, он оказался прав: угроза действительно существовала. Коскис и Говал застыли, словно звери перед броском, на расстоянии пяти футов от него. Оба злорадно улыбались, у каждого в руке поблескивал кривой нож.
Боуман понял, что они ждали его. Более того, они начали следить за ним, как только он вошел в передний дворик, а может быть, и задолго до этого. Они затеяли с ним игру в кошки-мышки, чтобы убедиться в своих подозрениях и, убедившись, ликвидировать его; их поведение яснее ясного свидетельствовало о неблагополучии в караване, следовавшем в Сен-Мари.
Боуман моментально оценил ситуацию. Казалось, у него не было выхода, и бандиты не сомневались в этом. Коскис и Говал, одержимые мыслью об убийстве, не скрывали своих жутких намерений и были полностью уверены в их неотвратимости, но эта уверенность и связанное с ней промедление сработали не на них. Поэтому, когда Боуман ринулся к Коскису, для того подобный поступок явился полнейшей неожиданностью и он инстинктивно отпрянул, высоко вскинув руку с ножом. Такие действия Боумана каждый нормальный человек расценил бы как попытку самоубийства. Однако Боуман все рассчитал точно и, резко свернув вправо, бросился через передний двор к ступенькам, ведущим в патио.
Позади он слышал тяжелые шаги Коскиса и Гова-ла, преследовавших его. Он слышал их ругательства, и, хотя они произносились по-цыгански, их смысл был ему хорошо понятен. Одним прыжком Боуман преодолел четыре ступеньки, резко остановился, с трудом удержав равновесие, и в стремительном развороте нанес удар ногой первому из преследователей. Жертвой оказался Коскис. Охнув от боли и выпустив нож, который отлетел далеко в сторону, он рухнул в передний двор спиной на гравий.
Говал подбежал к ступенькам как раз в тот момент, когда Коскис слетел с них. Держа нож в правой руке лезвием вверх, он принялся ожесточенно наносить им удары сбоку. Боуман почувствовал, как нож Говала задел ему левую руку, и нанес бандиту более мощный удар, чем получил от него при попытке посетить кибитку, окрашенную в зеленый и белый цвета. И это было вполне понятно, так как Говал расправлялся с Боуманом для собственного удовольствия, Боуман же защищал свою жизнь. Говал, как и Коскис, слетел со ступенек, однако оказался более удачливым, упав сверху на своего поверженного товарища.
Боуман разорвал левый рукав пуловера. Рана длиной около семи дюймов хотя и сильно кровоточила, но была лишь не очень глубоким и опасным порезом. Боуман надеялся, что она не причинит ему вреда. И тут же забыл о ней, завидев новую опасность.
Через передний двор к лестнице, ведущей в патио, бежал Ференц. Боуман повернулся и побежал к ступенькам, ведущим на верхнюю террасу. Там он на мгновение остановился и оглянулся. Ференц помог подняться Коскису и Говалу, и не было сомнений, что через несколько секунд все трое возобновят погоню.
Трое на одного. И все трое вооружены. У Боумана не было никакого оружия, и перспектива от этого становилась совсем уж непривлекательной: трое решительных мужчин, вооруженных ножами, всегда справятся с одним безоружным, особенно если применение этого оружия является для них делом естественным.
В комнате ле Гран Дюка все еще горел свет. Боуман снял свою черную маску и рванулся к двери, понимая, что у него нет времени постучать, чтобы соблюсти приличия. Ле Гран Дюк и Лила, вероятно, все еще играли в шахматы. Что ж, придется прервать партию.
— Бога ради, помогите мне! — Он считал, что затрудненное дыхание, хотя и несколько преувеличенное, в данном случае выглядело естественным. — Они гонятся за мной!
Ле Гран Дюк не выглядел взволнованным, а еще меньше — напуганным. Он лишь недовольно нахмурился и сделал ход шахматной фигурой.
— Вы что, не видите, что мы заняты? — Он повернулся к Лиле, которая смотрела на Боумана большими круглыми глазами, приоткрыв от удивления рот. — Осторожно, моя дорогая, осторожно. Твой слон под ударом. — Он бросил на Боумана беглый пренебрежительный взгляд: — Кто за вами гонится?
