Начальник конвоя «милостиво» разрешил идти всем вместе, и мы — девяносто одна женщина — рассеялись между мужчинами, которые отогревали нам руки, укрывали своими одеждами.
Вся эта встречавшая нас толпа состояла из мужчин, осуждённых на двадцать пять лет срока, и привезли их в Казахстан на рудные шахты, на губительный труд. Среди них были писатели, артисты, инженеры, врачи, даже генералы…
До лагеря мы шли почти бегом, раздавался даже смех, все нагрелись от быстрой ходьбы, и пришли мы к лагерю сравнительно скоро.
У вахты стоял стол, за ним сидело несколько чекистов, перед ними лежали формуляры заключённых, вызывали по одному и впускали в вахту.
Мы, женщины, стояли в стороне, дожидаясь своей очереди. Разогретые и потные от быстрой ходьбы, стоя несколько часов на снегу, на леденящем казахстанском ветру, мы едва не превратились в сосульки.
Неожиданно подошёл какой-то чекист и спросил: «А кто велел женщин сюда привозить?».
Оказалось, что это лагерь для мужчин, а женский лагерь расположен в шестидесяти километрах отсюда.
Прошёл целый день, и только под вечер нас усадили в открытые грузовые машины и помчали по казахстанской степи с красноречивым названием «Голодная степь». И в этих открытых грузовиках, на лютом ветру и морозе, нас везли шестьдесят километров!
Сначала мы ойкали, кричали, вопили, плакали, но постепенно закоченели и смолкли…
«Степлаг»
Уже поздно вечером нас привезли в посёлок Кингир, к лагерю.
«Слезай!» — раздалась команда.
Но никто не двигался, никто не мог пошевельнуться.
Тогда начальник конвоя, вопреки закону (конвой не имеет права прикасаться к заключённым), приказал солдатам снимать всех с машины. Солдаты, закинув свои автоматы за спину, буквально сбрасывали женщин с грузовика, как поленья.
Уже не помню, как мы очутились в лагере, в жарко натопленной бане, куда нам принесли баки с горячим супом и чаем.
Все отошли, отогрелись и некоторые даже пытались шутить.
Но бесследно это не прошло. На следующий день все мы, приехавшие ночью, попали в больницу, и в течение недели сорок человек из нас умерло, а остальные лишь чудом выжили.
Долго ещё приходили письма в лагерь от родных умерших женщин. Лагерное начальство не спешило объявлять о смерти замученных ими людей.
Лагерь этот назывался «Степлаг».
Там находилось 2500 женщин, а за забором, вышиной в десять метров, содержалось 11 000 мужчин, политических заключённых, из которых почти все были осуждены на двадцать пять лет.
Работы были очень тяжёлые.
Меня определили в бригаду, где бригадиром была Дуся Волынская. Таких, как она, в лагере называли «блатными». Она имела двадцать пять лет срока и свою должность бригадира выполняла безупречно: била людей, заставляя их работать, и при малейшем поводе писала доносы на всех.
Объект нашей работы находился в восьми километрах от лагеря. Это был каменный карьер.
Шли мы туда по пяти человек, взявшись под руку, молча, и раздавались только окрики конвоя: «Шире шаг!» и лай собак.
Когда мы пришли к месту работы, Дуся дала мне молот весом в десять килограммов, и я должна была этим молотом разбивать каменные глыбы.
С большим трудом подняв этот молот, я безумно расхохоталась. Однако от моего хохота многие заплакали, так как решили, что я мгновенно сошла с ума.
Я сказала Дусе, что у меня не хватит сил для этой работы, не говоря уже о том, что не вижу в этой работе никакого смысла. Волынская со мной согласилась и сказала, что в эту бригаду меня определили случайно.
Вечером, когда мы пришли в лагерь, Дуся написала рапорт начальству, в котором указала, что я прекрасно работаю, но в дальнейшем работать отказываюсь. Меня вызвали, показали этот рапорт и попросили объяснения. К моему удивлению, со мной говорили спокойно и мои объяснения приняли.
Я вернулась в барак. Волынская пила чай и сделала вид, что не знает, куда меня вызывали.
Никакими словами я не могу передать то чувство, которое меня охватило в один миг, впервые в моей жизни. У меня помутилось в глазах. Я бросилась на Дусю, схватила её за оба борта телогрейки и что есть силы стала бить её головой об стенку. Она кричала предсмертным криком. Где-то, в сознании, я понимала, что надо остановиться, что я могу её убить, но остановиться было выше моих сил.
Дуся каким-то образом вывернулась из телогрейки, которая осталась у меня в руках, и с воплем попыталась удрать. Я поймала её, схватила за волосы, повалила на пол и начала её бить по лицу ногами. Я не заметила, что на её крики сбежались лагерницы из нескольких бараков и наблюдали эту сцену избиения «блатнячки» интеллигенткой. Я била её до тех пор, пока меня не оттащили от неё.
В барак прибежал врач, — спасали и Дусю, и меня.
Это был настоящий приступ истерии, о котором я сейчас вспоминаю с содроганием.
После этого жуткого эпизода с Дусей мне дали «лёгкую» работу.
Уже не надо было ходить восемь километров туда и обратно, уже не нужно было орудовать десятикилограммовым молотом.
Работа была в зоне, в прачечной. Норма была двести штук в день: сто кальсон и сто рубах для солдат. На двести штук белья давали маленький кусочек мыла, и стирать приходилось в ваннах, которые были вмурованы в цементный пол.
Надо было двенадцать часов стоять, не разгибая спины, и стирать.
На руках образовались кровавые мозоли. До постели мы добирались полуживые.
Мне тогда казалось, что самый длинный путь на земле это от прачечной до барака.
Я стирала двести штук в день солдатского белья ежедневно, в течение двух лет.
Ощущение боли во всём теле стало обычным, на уме было только одно: как решиться на самоубийство.
Уж не знаю, что меня всё-таки удержало от этого шага.
Через два года я решилась заявить начальству, что я больше не в силах продолжать этот каторжный труд.
Меня посадили в карцер на пять суток, где мне пришлось валяться на каменном полу без разрешения даже подстелить телогрейку, и когда я из карцера вышла, мне объявили, что меня будут судить за отказ от работы по статье 58/14.
Карцер
Я снова в одиночной камере.
Кто мог подумать, что и в лагере есть своя внутренняя тюрьма (пример, по-видимому, берётся с Москвы).
Ну что ж! Мои познания расширились.
Книг не дают. Днём ложиться не разрешают. С шести утра до десяти вечера надо сидеть или ходить по камере.
Прогулки один раз в три дня по полчаса.
В течение полугода следователь разговаривал со мной только три раза. Однако обвинительное заключение мне вручили на двадцати трёх страницах. Меня уведомили, что специальная выездная сессия суда приедет в лагерь меня судить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
