В нашем этапе был молодой человек, футболист, которому очень хотели помочь, и его сразу же взяли на работу дневальным в больницу. Вечером ему дали шестьдесят рыбных котлет, которые он должен был утром раздать больным. Бедняга не вытерпел, съел все шестьдесят котлет и к утру, в страшных муках, скончался.
Таких примеров было много, но, благодаря Хабаду, мы избежали этого, он очень строго следил за нами и сам нас постепенно приучал к еде.
Лагерь, в который мы прибыли, был не трудовой, а пересыльный пункт, и здесь почти никто не работал, все ждали дальнейшей отправки в трудовой лагерь.
В этом лагере были все вместе: уголовники и политические, мужчины и женщины, только жили они в отдельных бараках.
Это был 1947 год, послевоенный, голодный год. Хлеба совсем не было.
В столовой готовили какое-то варево из рыбы и вонь разносилась оттуда по всему лагерю.
От голода умирало по шестидесяти-семидесяти человек в день, многие вешались, резали себе вены, сходили с ума и со всех концов раздавались дикие крики: «Хлеба!».
Начальство и конвой в тёплых шубах, в валенках, сытые, самодовольные, смотрели на нас с насмешкой и говорили, что советская власть пожалела пули на нас и вот прислала сюда, чтоб они нас прикончили медленно, но верно.
В нашем бараке было триста женщин. Никто на ночь не снимал телогрейки. Утром, когда вставали, у многих волосы примерзали к железным палкам на нарах.
Ночи были мучительные. В полумраке, в нетопленом бараке с выбитыми стёклами, куда влетал снег и ветер, люди бродили не находя себе места, что-то шептали, ругались, сходили с ума, и картина была совершенно неправдоподобная.
Рядом со мной на нарах лежала пожилая женщина, из дворянской семьи — Елена Борисовна Ялоза. У неё была страшная болезнь: она впала в детство. А так как детство её прошло в очень изысканной обстановке, эта несчастная, совершенно высохшая старушка, вставала утром, делала реверанс и со всеми разговаривала по-французски. Для надзирателей бедная Елена Борисовна была предметом насмешек и издевательств, но мы её оберегали, как могли.
Внезапно в лагере начальство засуетилось. Бедную Елену Борисовну схватили, повели в баню, подобрали ей валенки по размеру, дали ей новую телогрейку. Мы ничего не понимали, что происходит.
Оказалось, что её сын, генерал медицинской службы, добившись её освобождения, приехал из Хабаровска с документами, чтобы забрать мать.
Елена Борисовна вышла к сыну, его, разумеется, не узнала и продолжала говорить по-французски…
Человек в форме советского генерала сидел и рыдал, как ребёнок.
Солдат, дежуривший в тот день на вахте и наблюдавший эту картину, вечером, не закончив своего дежурства, застрелился.
Другая жительница нашего барака, Аня Скворцова, не воспитывалась в дворянской семье, она была комсомолка, советская учительница, ещё совсем молодая. Она сошла с ума во время следствия и в лагерь прибыла уже сумасшедшая. Аня сидела на нарах и круглые сутки выла и только изредка забывалась тяжёлым, больным сном часа на полтора-два. Она по утрам вставала чуть свет, вытаскивала из-под матраца фанерную доску, на которой сама же написала: «Я — дочь Ленина», хватала эту доску и бегом, раздетая, бежала по снегу к конторе начальства и садилась на крыльцо. Обычно через пятнадцать-двадцать минут лагерь оглашался невообразимым воем — это надзиратели волокли Аню обратно в барак.
Кроме всех ужасов, которые нам пришлось там переживать, настоящим бедствием для нас были уголовники: они буквально терроризировали политических, избивали их, отнимали посылки, одежду, а иногда просто убивали — и некому было жаловаться, негде было искать защиты. Для начальства это было обычным явлением, и никто на это не обращал никакого внимания.
Материнская трагедия
В марте 1947 года, когда морозы в Сибири ещё в полном разгаре, наш лагерь стал театром одной потрясающей трагедии.
Их было триста двадцать женщин, собранных из всех тюрем Москвы в Бутырскую тюрьму. Все они были арестованы в разных городах Советского Союза в состоянии беременности, и все они родили детей в тюрьмах.
Их собрали с грудными младенцами и объявили им, что они должны отдать детей на попечение советской власти, а сами ехать в лагерь. Несчастные матери решительно воспротивились.
Тогда начальство как будто «смягчилось» и заявило им, что они поедут в лагерь вместе с детьми: полдня они будут там работать, а полдня смогут заниматься своими малышками.
Всех этих триста двадцать женщин с младенцами в возрасте до пяти месяцев привезли в наш пересыльный пункт, в Мариинск.
Неделю матери тихо сидели, прижав к груди своих малюток, в ожидании дальнейших событий. Маленькие крошки, завёрнутые в лохмотья, лежали у груди своих матерей, как запуганные зверьки, не подавая голоса, будто в самом деле понимали, что их ждёт.
На восьмой день матерям сказали, чтоб они закутали своих детей потеплее — им предстоит переход в другой лагерь.
У вахты стояли три телеги с сеном, и матерям велели уложить детей туда, а самим построиться по пяти в ряд. Доверчивые матери бережно уложили своих малюток в сено, укрыли их, как могли, а сами построились по пятёркам, как им велено было.
Раздалась команда, открыли вахту — телеги рванули… и за последней телегой ворота стремительно закрылись!
Растерянные матери сначала ничего не поняли, но быстро спохватились — им всё стало ясно: на их глазах, нагло обманув их, выкрали детей…
Обезумевшие матери бросились к воротам, стали стучать по ним кулаками, кричать, вопить, выть — но всё понапрасну…
Три дня триста двадцать несчастных женщин валялись на снегу у вахты, оглашая лагерь дикими воплями, а мы все были закрыты в наших бараках. Только спустя три дня, совсем обессиленные, матери стали расходиться, а некоторых уже унесли на носилках.
Вот так расправляются с беззащитными людьми советские карательные органы по приказу правителей, у которых — по их словам — самая гуманная конституция в мире, у которых даже учреждён специальный орден во славу «матери-героини»!
Освобождение
Так как у меня было всего три года срока, то меня никуда не отправляли, и я пробыла в этом пересыльном пункте до 21 марта 1949 года.
21 марта, утром, я получила справку об освобождении и покинула лагерь.
Последнюю ночь в лагере я провела совсем без сна, и казалась она мне бесконечной.
Я вышла за ворота. Впереди было три километра полем до железной дороги. Это была та дорога, по которой я три года назад прибыла в лагерь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
