тут лежит обмундирование мужа, в котором, когда он здесь в отпуске был, с огородом возился. Стираное, разве что неглаженое. Как это говорят? Второго срока носки?
– Есть такой термин…
– Ну вот. Тебе, я надеюсь, не поперек души вечер в чужой одежде походить?
– Нисколечко, – искренне признался я. – В гражданском было бы чуточку неуклюже – сто лет гражданского не носил. А форма – самое то.
– А после баньки поужинаем… Ох, я не подумала… Может, ты голодный? И сначала поесть хочешь?
– Да нет, – сказал я. – Так получилось, что недавно поел плотно. Вот без табака тяжеленько…
– Ну это дело поправимое, – улыбнулась Оксана. – После мужа осталась пара пачек. Представляю, каково тебе сейчас, хотя уши вроде бы не опухшие…
Она достала из тумбочки непочатую пачку «Норда», спички, подала мне:
– Можешь дымить прямо здесь, я привыкла, вон и пепельница стоит. Ну, я пойду согрею воду…
И вышла, грациозная не по-деревенски. Я все же устроился на крыльце, сел на верхнюю ступеньку, на половик. Высмолил одну за другой две папиросы, так что поначалу даже голова закружилась. И сидел просто так, после всех бродяжьих – и тягостных – странствий отдыхая телом и душой. Солнце уже опустилось за верхушки ближайших деревьев – редколесье здесь вплотную подступало к деревне, и хата Оксаны была одной из крайних. Тишина стояла покойная, лишь иногда нарушавшаяся мирными деревенскими звуками: побрехивали собаки, замычала корова, загоготали гуси, простучала телега, где-то совсем близко с гиканьем пронеслась ватага ребятишек… Здесь не было никакой войны. Даже плохо верилось, что не так уж и далеко по дорогам нахально катят немцы. И ни одного самолета в небе…
Похоже, у Оксаны что-то не ладилось: из трубы небольшой баньки так и не показался дымок. Я хотел было пойти помочь ей растопить печку, но почему-то не решился, вернулся в залу. И только теперь обратил внимание на странную штуковину.
Она лежала на подоконнике рядом с чистехонькой стеклянной пепельницей. Рукоять длиной с мой указательный палец, из светлого металла, сплошь покрытая затейливым узором, и явно деревянный стержень с закругленным концом, чуть потоньше, и дерево какое-то странное, коричневое, в черных прожилках. Не удержался, взял эту штуковину в руки, рассмотрел повнимательнее: тонкая работа, узоры искусно прочеканены, может быть, ручка и серебряная…
– Любуешься? – раздался рядом голос Оксаны.
– Интересная штучка, – сказал я, торопливо и неуклюже положив ее назад. – Что это такое?
Показалось, что на ее лице промелькнуло легкое замешательство, но она тотчас ответила самым беззаботным тоном:
– Указка такая. Директор на день рожденья подарил, сказал, еще его деда, дореволюционной работы. Он у нас потомственный учитель, отец из земских… Ну все. Воды я нагрела, сейчас принесу одежду. А твою постираю потом.
Быстро она управилась… Я, конечно, ничего не сказал, остался стоять у подоконника. Оксана быстро принесла выцветшую гимнастерку с петлицами без знаков различия и эмблем, все прочее, в том числе и стоптанные сапоги. И я пошел в баню. Там было темновато, как во всякой бане, – выходившее на зады окошечко под самым потолком было крохотным, служившим скорее для вентиляции. Стояла полная воды ванна: большая, цинковая, с расширением в одну сторону, – но взрослый уместился бы там лишь сидя. И четыре полнехоньких ведра. Я осторожно попробовал указательным пальцем: в ванне и двух ведрах оказалась не горячая, но очень теплая вода, в двух холодная. В деревянной коробочке лежало мыло, похоже, неначатое: закругленный кусок странного светло-сиреневого цвета. Пахло очень приятно. Вот два больших полотенца на гвоздике в углу были самыми обыкновенными: махровые, бело-синие.
Что-то тут не складывалось. Очень уж быстро она нагрела воду. И мыло чересчур роскошное для деревенского сельпо, скорее уж недешевое городское, к тому же невиданного мной прежде цвета – ну, в конце концов, я тут не спец и не знаю все наперечет сорта… И вот что еще…
Присев на корточки, я осторожно взялся двумя пальцами за овальную ручку чугунной печной дверцы. Она оказалась совершенно холодной, я повернул ручку и дверцу открыл. Ни малейшим жаром оттуда не шибануло: на колоснике лишь кое-где горки сизого пепла. Ничуть не похоже, что печку только что топили, – к тому же нигде не видно ни поленьев, ни угля. И тем не менее вот она, теплая вода в ванне и в ведрах…
Я не стал ломать голову над всеми этими несуразностями – все тело зудело, особенно ноги, а тут налицо были теплая вода и мыло, так что следовало принимать все как есть. Снял первым делом портупею с кобурой и примостил поблизости от ванны – на случай, если в эту покойную тишину все же нагрянут немцы. Попасть в плен голым в бане будет вовсе уж унизительно…
Прикинул, как в случае чего драпать в редколесье, – успею, шум моторов будет слышен издалека, а пешком немцы не ходят… Снял гимнастерку, отвинтил оба ворошиловских значка. Комсомольского не было – я уже три месяца как был членом партии. Вот только мой партбилет, что особенно скверно, остался со всеми прочими документами у того дерганого старшего лейтенанта, которого, очень может быть, и в живых-то нет. Поди докажи потом, что партбилет я не закопал и не выбросил…
Залез в ванну и уселся там, как турецкий султан, разве что без лоботрясов с опахалами и, что грустнее, без гаремных красоток, которых показывали в кинокартине – то ли «Багдадский вор», то ли какая-то другая заграничная, сейчас и не вспомнить. Оказалось, сиреневое мыло отлично мылится, я быстро оказался по пояс в невесомой, хрупко-дырчатой, приятно пахнущей пене. Так что распрекрасно вымылся, покряхтывая от удовольствия. Облился из ведра, старательно вытерся и другим человеком себя почувствовал, бодрым и уверенным, ничуть не похожим душой на затравленного беглеца, – но, понятное дело, по-прежнему ни черта не понимал в происходящем, и не было никого, кто мог бы объяснить…
Кавалерийский старшина определенно был повыше меня ростом и в плечах пошире, так что его форма второго срока носки, в зеркало не смотрись, сидела на мне мешковато, и сапоги оказались великоваты – но все же не настолько, чтобы ноги в них хлябали. Главное, портупея моя, на меня подогнана…
Отнес свою форму Оксане, сказал, подумав:
– Как бы не увидели, что во дворе сушится… Деревенские сплетники, я так понял, тебя не напрягают, но если немцы нагрянут…
– Ничего, – сказала она спокойно. – Я все в сарае повешу, с улицы не увидят… Чаю хочешь?
– Вот от чаю не отказался бы…
Она ушла на кухоньку, вскоре принесла заварочный чайник, другой побольше, пузатую чашку с синими
