Ладно, ладно, возьми себя в руки, старина. Держись крепко. Больше ни капли риры! Хотя нет, это непрактично: человек не может не спать. Очень хорошо, тогда никакой риры до выключения света в бараке: сохрани ясный ум и по вечерам думай над планом освобождения. Держи ухо востро, узнавай все, что можешь, находи друзей и жди, когда подвернется случай.
Сквозь мрак он увидел приближавшуюся к воротам человеческую фигуру. Это была женщина. Одна из эмигранток? Нет. Это была Аннек Ван-Хайзен, дочь патрона.
Аннек была крепкая, рослая, белокурая девушка с печальными глазами. Он много раз видел, как она разглядывала рабочих, возвращающихся в свои бараки, или бродила в одиночестве на расчищенном от зарослей участке перед фермой. Аннек была не уродлива, но и не привлекательна, Чтобы украсить ее крупную фигуру, требовалось нечто большее, чем рабочие штаны, которые носили все колонисты, наиболее терпимую в этом климате одежду.
Аннек остановилась перед ним, дернула молнию мешочка, заменявшего ей карман, и вынула пачку сигарет.
— Я нашла их тут, рядом. Это вы, наверное, потеряли?
Он знал, что она лжет, она ничего не поднимала с того момента, как он увидел ее издали, и сорт сигарет был такой, какой курили на Земле: здесь их имели только патроны: ни один завербованный не мог их себе позволить. Что было у нее на уме?
Уингейт заметил, как она волнуется, как часто дышит, и со смущением понял, что эта девушка пытается сделать ему подарок. Почему?
Уингейт не был высокого мнения о своей внешности или обаянии, да и не имел для этого никаких оснований. Но он не понимал, что среди иммигрантов он выделялся, как павлин на птичьем дворе. Все же он должен был признать, что Аннек находила его приятным: не могло быть другого объяснения ее выдумке, ее трогательному маленькому подарку.
Первым движением Уингейта было резко ее осадить. Он ничего не хотел от нее и был возмущен этим вторжением в его уединение. Он сознавал также, что это может осложнить его положение, даже сделать его опасным. Нарушение местных обычаев — а тут было именно такое нарушение — поставило бы под угрозу всю социальную и экономическую жизнь в колониях. С точки зрения патронов, сношения с завербованными были невозможны в такой же мере, как и с амфибиеобразными туземцами. Связь между рабочим и женщиной из касты патронов легко могла бы разбудить старого судью Линча.
Но у Уингейта не хватало духу быть грубым с Аннек. Он увидел немое восхищение в ее глазах: было бы бессердечно оттолкнуть девушку. Кроме того, в манере Аннек не было ничего вызывающего, не было и робости: ее обращение было по-детски наивным и непосредственным. Уингейт вспомнил о своем намерении найти друзей; здесь ему предлагалась дружба, правда, опасная дружба, но она могла бы оказаться полезной для него, для его освобождения. На какой-то момент он почувствовал стыд оттого, что как бы взвешивал, насколько полезен для него этот беззащитный ребенок. Но Уингейт подавил это чувство, говоря себе, что ведь он не причинит ей зла. Во всяком случае, не надо забывать старой поговорки о мстительности разгневанной женщины!
— Да, возможно, и я потерял их, — сказал он. Затем добавил: «Это мои любимые сигареты».
— Разве? — воскликнула она со счастливой улыбкой. — Тогда возьмите их, пожалуйста!
— Спасибо. А вы не выкурите со мной одну? Хотя нет, это, наверно, не годится: ваш отец будет недоволен, что вы здесь задерживаетесь.
— О, он сидит за своими расчетами. Я посмотрела, прежде чем выйти, ответила Аннек и, казалось, не заметила, что сама раскрыла свой маленький обман. — Но вы курите, я… я вообще не курю.
— Может быть, вы предпочитаете пенковую трубку, как ваш отец?
Она смеялась дольше, чем того заслуживала его плоская острота. Они продолжали пустую болтовню: урожай созревает хорошо, погода как будто прохладнее, чем на прошлой неделе, нет ничего приятнее, как подышать немного свежим воздухом после ужина.
— А вы когда-нибудь гуляете после ужина? — спросила Аннек.
Уингейт не сказал, что за долгий день на болоте он слишком устает, а только подтвердил, что гуляет.
— Я тоже, — выпалила Аннек. — Очень часто… возле водонапорной башни. Уингейт посмотрел на нее.
— Разве? Я это запомню. — Сигнал к перекличке дал ему желанный повод распрощаться. «Еще три минуты, — подумал он, — и мне пришлось бы назначить ей свидание».
На следующий день Уингейта снова послали на болото: горячка с очисткой луковиц в сарае уже прошла. «Крокодил» с трудом продвигался вперед, высаживая на каждом участке одного или нескольких рабочих. На борту оставалось четверо — Уингейт, Сэтчел, механик Джимми и надсмотрщик. Снова остановились, и из воды с трех сторон показались плоские светлоглазые головы амфибиеобразных туземцев.
— Вот, Сэтчел, — сказал надсмотрщик, — это — твой участок. Полезай за борт!
Сэтчел оглянулся вокруг.
— А где мой ялик? — Колонисты пользовались маленькими плоскодонными яликами из дюралюминия, чтобы собирать в них урожай. Но на борту «крокодила» не осталось ни одного ялика.
— Он тебе не понадобится. Ты будешь очищать это поле для посева.
— Это-то ладно. Все же я никого тут не вижу и не вижу поблизости твердой ночвы.
Ялики служили для двух целей: если человек работал отдельно от других людей с Земли и на некотором расстоянии от надежной сухой почвы, ялик становился для него спасательной лодкой, если «крокодил», который должен был его забрать, выходил из строя или если по какой-либо причине приходилось сесть или лечь, будучи на посту. Старожилы рассказывали мрачные истории о людях, которые простаивали по колено в воде в течение двадцати четырех, сорока восьми, семидесяти двух часов, а затем тонули, лишившись рассудка только от усталости.
— Сухое место есть вон там! — Надсмотрщик указал рукой в направлении группы деревьев на расстоянии, может быть, четверти мили.
— Возможно, это и так, — ответил Сэтчел спокойно. — Посмотрим. — Он взглянул на Джимми, который повернулся к надсмотрщику в ожидании приказаний.
— Проклятье! Не спорь со мной! Перелезай за борт!
— Нет, — сказал Сэтчел. — Не раньше, чем я увижу что-нибудь получше, чем два фута ила, где мне придется сидеть на корточках!
Маленький водяной народец с живым интересом следил за спором. Одни лопотали и сюсюкали на своем языке, а те, кто немного понимал речь колонистов, по-видимому, объясняли своим собратьям, что происходит. Это еще больше обозлило и без того взбешенного надсмотрщика.
— В последний раз говорю, выходи!
— Так вот, — сказал Сэтчел, поудобнее размещая свое большое тело на полу судна. — Я рад, что мы покончили с этим вопросом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
