По ведущей от Южных ворот к Рыночной площади улице Орхидей, на которой стоял дом барона, лениво тащилась ночная стража. Шли они вразвалку, плохо притороченное оружие гремело и лязгало, слышались громкие разговоры вперемешку со взрывами грубого хохота, когда кто-то из ратников отпускал плоскую шутку. Начальник нее же погнал их в обход, и теперь они брели, освещая себе дорогу нефтяными факелами, думая, однако, не о сбережении вверенного в эту ночь их заботам города, а лишь о том, где бы добыть выпивки побольше и подешевле. Барона передернуло от гнева — этот сброд не имел права даже называться воинами. Следовало сейчас же спуститься и выдать им по первое число!
Ночной патруль поравнялся с боковой калиткой его дома, когда из сенного сарая внезапно раздался отчаянный тонкий вскрик, полный такого ужаса и боли, что даже привычный ко всему барон содрогнулся. Спустя еще мгновение из сарая донесся ни с чем не сравнимый звон столкнувшихся клинков. И еще — тотчас заплакал ребенок.
Барон не раздумывал ни секунды, радуясь возможности отвлечься от черных мыслей. Его верный боевой топор, как обычно, лежал рядом; Вейтарн прыгнул из окна высокого второго этажа прямо вниз, на оставшийся неразгруженным с вечера воз сена.
Ночная стража, верно, тоже услышала крик и лязг оружия; двое стражников посмелее первыми шагнули к калитке, освещая себе дорогу факелами. Еще трое их товарищей двинулись следом, выставив длинные копья.
Вейтарн проворно выбрался из рассыпавшегося вороха сухой травы; барон двигался с необычной для своего грузного тела ловкостью. Один прыжок — и он оказался подле распахнутых ворот сарая.
Мимо Вейтарна к калитке метнулась черная тень человека, метнулась с такой быстротой, что топор барона лишь понапрасну рассек воздух. Вломившийся с улицы стражник даже не успел поднять меч для защиты: черная тень сделала лишь одно неуловимое, молниеносное движение — и, крутясь вокруг себя, словно детский волчок, воин отлетел в сторону, В калитку уже просунулись три копийных навершия, и человек в черном — а может, ночной дух? — резко дернулся в сторону, уцепился за край забора и мигом перемахнул на другую сторону, тотчас растворившись во мраке.
Опешив, барон несколько мгновений смотрел вслед исчезнувшему ночному гостю; с улицы донеслись заполошные крики стражников, но Вейтарн уже понимают, что с таким противником этим рыночным дозорным не совладать. Хорошо еще, если они сами останутся живы после такой охоты…
Он ворвался внутрь сенного сарая. Там валялось несколько факелов, и от их пламени уже начинало заниматься сухое сено. На топтанном полу лежала приставная лестница. А там, наверху, в захлеб плакал ребенок.
Барон затоптал огонь, приставил обратно лестницу, поднялся по перекладинам; на сене лежал младенец, заботливо завернутый в простое одеяло, рядом валялась большая бутыль в тростниковой оплетке. Вейтарн неожиданно припомнил: точно такая же должна была стоять в его поварской.
Кроме плачущего ребенка, здесь никого больше не было, однако наметанный глаз барона заметил свежие бурые пятнана кипах сена. Здесь только что пролилась кровь. Вдобавок, подняв глаза, он увидел, что крыша разворочена, между стропил зияла большая дыра, достаточная для того, чтобы через нее протиснулся нетолстый человек. В полном недоумении от увиденного, барон поспешил спуститься. Младенца он держал на руках.
Вейтарн вышел из сарая. Во имя могучего Ямбрена, где же эта ленивая ночная стража? Куда они провалились?
Двор, однако, был пусти темен, улица тоже, нигде никаких следов стражников, даже голосов не слышно. Постояв в недоумении некоторое время, барон вернулся в дом. Ребенка он неумело придерживал левой рукой, сжимая боевой топор в правой.
Чтобы войти внутрь, пришлось разбудить дворецкого — вся челядь уже давно спала, кроме поваров, готовивших что-то на кухне. Не встретив ни одной живой души, Вейтарн поднялся наверх. Проходя мимо покоев баронессы, он заметил пробивавшуюся из-под двери слабую полоску света. Его жена не спала, жгла лучину. Поколебавшись некоторое время, барон пересилил себя и постучал. Ответа не последовало. Он постучал снова, уже громче.
Оливия! Оливия, открой, мне надо кое-что тебе показать! — быстро произнес он сердитым шепотом. Не. хватало только сейчас начать объясняться с женой!
Я слушаю тебя, барон Вейтарн, — холодно ответили из-за двери.
Оливия, я…— Он растерялся. — Оливия, тут в сарае… ребенок!
Что? — Дверь открылась. — Где ты его взял? Разве так его держат? Дай немедленно сюда! Как это случилось?
Барон коротко рассказал.
О милосердная Ялини, вразуми нас, вздохнула Оливия.
Смотри молчи об этом, — сумрачно проговорил Вейтарн. — Дворецкому я заткну глотку. Я не хочу, чтобы узнали… ну, эти две…— Он осекся, отворачиваясь, чтобы жена не заметила краски стыда на сто щеках.
От меня они никогда ничего не узнают, — отозвалась баронесса, ловко распеленывая малыша.
Барон в некоторой растерянности топтался у дверей — он чувствовал, что этот ребенок может помочь ему помириться с Оливией и…
Всесильный Творец, — вдруг охнула Оливия и почти упала на лавку. — Посмотри сюда, Вейтарн, посмотри, ради всего святого!
Барон, осторожно ступая, подошел к столу и нагнулся над ребенком. Он наклонялся все ниже и ниже, а потом, внезапно обмякнув, сел на пол и обхватил голову руками. Из горла у него вырвалось глухое рыдание.
Именно так, — сухим и беспощадным голосом произнесла Оливия. — Это принц Трогвар. Наследственный знак на теле — он вот-вот исчезнет, виден, наверное последние дни… Ну, и что ты теперь станешь делать, доблестный барон, столь верно служивший законному правителю Халлана? — Она дрожала от ярости.
Если ты не знаешь сама я скажу тебе, — продолжала она, видя, что Вейтарн не отвечает. — Мы должны вырастить его. Воспитать как принца. И если ты еще не забыл, что барон Вейтарн слыл честнейшим и благороднейшим из всех сэйравов королевства, ты послушаешься меня.
Но здесь… но у нас же…— простонал барон, по-прежнему держась за голову обеими руками.
Эти демоны в женском обличье, которых так ценят твои дружки по заговору? — презрительно усмехнулась Оливия. — Не беспокойся. Я все устрою. Мне нужно только золото.
Сколько угодно! — возопил барон, радуясь забрезжившей возможности помириться с супругой и хоть как-то смягчить укоры совести.
Не прошло и минуты, как он вернулся с двумя увесистыми кожаными кошелями. Оливия тем временем уже забросила на плечи темно-серый плотный плащ и разбудила слугу. Баронесса поспешно перепеленала ребенка, спрятала принесенные бароном кошельки в складках просторного плаща и шагнула к двери.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
