толку! Бывалочи, стану говорить-увещевать, а он ухмыльнётся и – спать. Постепенно Стёпка так к пьянству пристрастился, что – беда! Спьяну и огрызаться начал. Зинка первой-то молчала – терпела, от меня скрывала, ак скрывай-не скрывай – шила-то в мешке не утаишь. Потом она, конечно, взялась ругаться. Скандалы пошли, а там уж и драки. (А люди тоже хороши: вместо того, чтобы деньгами за работу платить, так они четушками рассчитаться торопятся – так дешевше).
В те поры я ещё молодая была, силы немалой. Начнёт, бывало, Стёпка Зинку колотить, дети орут. Визг, гам… Ой, как вспомню… Я на крики прибегу, смотрю: он пыхтит, зубами скрипит, желваками страх возьмётся нагонять, на губах да на глазах пенки собираются… Тьфу, страмота! Меня увидит, впялится и ну наскрозь прожигать!
– Ну и чего ты уставился? – говорю. – Не думай, никто тя не испугался! Ишь взбычился, душегубец проклятый! Ты чего руки-то распускашь, а?
Сколь раз бывало сгребу его в охапку, и ну бороться! На крыльцо выкатимся. Вороты – настежь, видно, как народ в цирк валит. А у нас свой цирк: кувыркамся со Стёпкой, как два нанайца!
– Да в концах-то концы, ты долго измываться над семьёй будешь, а? Долго ты будешь халкать эту отраву? – кричу, а сама его понужаю, сама ему нос кручу да за лохмы дёргаю. – Тебе чего надо, жизь человечью али несусветное пьянство, дурень ты чёртов! Да чтоб у тя руки поотсыхали, када стакан к глотке подносишь!
Стёпка орёт благим матом, вырыватся:
– Кар-раул, убивают! Люди добрые, помогите! Мил-ли-иц-ция!..
Народ у ворот столпится. Хохочут все, как ненормальный, в ладоши хлопают: «Молодец тётка! Хорошо мужика мнёт!»
– Мама-аша, давай отдохнём ма-аленько, – надрывно хрипит зять.
Бывало, плюну с досады да отпускаю, ну чё и от людей же стыдно. Стёпка, красный как рак, тяжело дышит, ощупыват свой нос рубильный, прости господи, зыркат свирепыми глазами. Разодраной рубахой пот вытират. Сидим с ним на крыльце, отдыхивамся. Да… Вот така жизнь развесёла у нас пошла. И никаке трёпки ему не помогали, нет. Пил всё, что под руку попадало. Одекалон попадёт – его выпьет. Даже капли глазныя, ты не поверишь. Одно время он ко мне зачастил. (Им вторые ключи сдуру отдала). Я у них с детями домовничу, а он у меня хозяйничать взялся. Помню, чего-то с глазами неладно было. Хватилась, закапать хотела, капли не найду никак! Искала-искала, а потом пузырёк пустой в помойном ведре нашла. Выпил! Ну что ты скажешь! А тут ищо луче учудил. – Просит как-то:
– Мать, дай трёшку на похмелку.
– Ага… разбежалась! Тебе последние отдай на пропой, а сама без хлеба оставайся… Умнай какой!
– Башка как чугун, веришь… – канючит стервец.
– Да оторвать её, башку твою, давно пора к чёртовой матери, и делу конец! – не выдержала я. – Не будешь мучить ни себя, ни семью.
– Ну дай хоть… вон твоего растиранья маленько, – показыват на банку яда змеиного со спиртом. Я настойку-то для поясницы берегу, иногда прихватыват.
– Да ты чё, сдурел совсем? – вытаращилась на него, – ишь чего удумал! Да отрависся ведь! – Не дала, конечно. От греха спрятала подальше. Одинтурат у меня был – его и выпил.
Ну а дальше… э-эх… выгнали его с работы за пьянки. Забросил дом, семью. Зинка с вечера, бывало, просит: «Стёп, давай завтра сводим ребят в зверильницу». – «Ладно…»
Утром хватится, а его уж и след простыл. Кака там зверильница! Вечером ползёт ни уха, ни рыла. До двери не дойдя, свалится чурбан-чурбаном. Обфурится весь. Пока Зинка не увидит да не затащит его в комнату, так в мокре и валятся. А чуть оклематся, драться кидатся! Дошло до того, что с себя всё шмотьё распродал – в единственных штанах остался! Господи, и чего только мы с Зинкой ни делали, чтобы от пьянства его спасти: и совестили, и к врачу звали лечиться, он – ни в какую: «Я алкаш что ли?» К слову сказать, всё-таки приметы о многом говорят. Вот Зинка моя, бывалочи, в девках, как встанет к корыту состирнуть чего на доске ли без неё – всё пузо обольёт. А это – примета верная: в мужья пьянчужка попадёт. Так оно и вышло!
Ну как же Степана-то остановить? И придумала Зинка, када он спал, подрезать его единственны штаны. Ну и, видать, торопилась, одна штанина получилась выше колена, друга – ниже. Как трусы. «Теперь… – говорит, – ты у меня, кажется, пойдёшь куда-нибудь в такую холодрыгу». Заоднем, спрятала пимы да ботинки, и преспокойно спать легла. (Дело-то зимой было). А он, окаянный, ты не поверишь, тихонько встал ни свет ни заря, да в энтих штанах отрезанных и в тапках домашних на босую ногу убежал к Ромке!
Ромка, я тебе уж сказывала, шалопай такой же. Жена забрала детей да ушла к матери – не выдержала. Я как-то заглянула в его конуру, Стёпку искала, а там – грязища, батюшки-светы! Мухи, что собаки злыя, мечутся по комнате. Окно засижено. Цветок жухлый на окошке мается. Тёмно. Стол – чуть не во всю комнату, из досок струганный, в крошках весь. Раскуроченная буханка оржаного хлеба, лук – две ли три нечищеных головки порублены. Тут же заляпаны стаканы с засохшим вином стоят. А на столе, ты не поверишь, в огромной бутыли брага играт, кипит-пузыри-ится. Ой, весело жили, нечего сказать! Кажный день – како-нибудь событье. Как вспомню…
Ну так вот, спим однажды ночью беспробудно, вдруг в самый сон – взрыв! Повскакали все! Война! Бомбят! Где, чего?.. Высыпали в колидор в чём спали. А та-а-м… уфф! Вони-и-ща! Не продохнуть… Что случилося – ничё не понимам. Ромкина дверь – нараспашку. Сам Ромка с зятем моим ползают по полу, в пенистой жиже барахтаются, тряпками мокро собирают да в тазик выжимают. Ромка, чуть не плачет с досады: бутыль с брагой взорвалась! Соседски мужики, увидав горе тако, принюхиваются по-собачьи, вонь эту с наслажденьем втягивают да советы наперебой дают, как лучше добро спасти. Кой-кто кинулся помогать. Всё собрали. Размётану взрывом бражну кашу сложили в тряпицы и ну сосать, ты не поверишь, ей богу не вру! Бабы чертыхаются. Перепуганные, было, ребятёшки, хохочут… Боже праведный… Вот так весело ночка прошла!
А я после этого случая и подумала себе: «Ну всё, голубок, держись. Хватит дурью маяться. Сам не хошь, так я тебя вылечу!»
На следущий день, чуть только обвидняло, побежала я на Зелёный базар. Давай потихоньку бабулек выспрашивать, как да чем от пьянки излечиться можно. Те смотрят на меня жалостно.
– Да не я, –
