словечками.
— Юлий Цезарь был не пальцем деланный! Он мог заткнуть за пояс любого гладиатора! И при этом, как жонглёр с десятью мячами, одновременно командовал армией, крутил романы и писал книги. Но был такой жадный до власти, что скорешился с Клеопатрой, чтобы взойти на трон. Враги его боялись. Это вам не кот Леопольд — «Ребята, давайте жить дружно!».
Класс взорвался от хохота. А Вовочка, торжественно заканчивая, выдал:
— Короче, Юлий Цезарь был как пирожок с секретом — снаружи вроде ничего особенного, а внутри — очень неожиданный вкус. Но, как известно, «сколько верёвочке не виться…», так и он — доигрался в императора. Получил нож в спину. И всё, «кирдык», как говорится!
Мариванна, сначала нахмурившаяся, не смогла сдержать улыбку.
— Вовочка, — сказала она, — в тебе кипит энергия, как в Везувии! Только направь её на благое дело. Помни: через тернии — к звёздам! Не знаешь, случайно, кто это сказал?
— А, Луций Сенека, — кивнул Вовочка.
Он всё ещё думал о Томочке, но в глубине души почувствовал, что слова Мариванны, словно семена, упали в плодородную почву. Может быть, он, Вовочка, ещё станет великим, как Цезарь.
Политика
1983 год. На внеурочном занятии в третьем классе Вовочка, как всегда, сидел на задней парте. Мариванна, словно партийный оратор с броневика, вещала о товарище Андропове, новом кормчем, вставшем у руля страны. Голос её звенел, полный пафоса и ленинской убежденности.
Вовочка хмыкнул. Этим хмыком он словно выпустил джинна из бутылки. Всё внимание устремилось к нему.
— Ну что, Вовочка, ты хочешь выступить? Что скажешь о нашем новом генсеке? — Мариванна, казалось, ждала раскаяния, а получила… взрыв.
— Андропов, говорите? — Вовочка растянул губы в хитрой ухмылке, от которой у Мариванны ёкнуло внутри. — Андропов — это вам не Хрущёв с кукурузой и не дорогой Леонид Ильич с орденами. Это… это, как если бы Феликс Эдмундович вернулся с того света, только вместо кожанки на нём строгий костюм, а вместо маузера — таблица умножения.
Класс замер. Даже видавшая виды Мариванна поперхнулась воздухом.
— Он, конечно, говорит, что порядок наведёт, воров прищучит, прогульщиков отправит рыть Беломорканал в три смены, — продолжал Вовочка, смакуя каждое слово. — Только боюсь, порядок этот будет, как на кладбище — тишь да гладь, да божья благодать. Жить станем по часам, как швейцарские банкиры, каждое движение по талонам, даже дышать страшно будет, вдруг норматив не выполнишь!
Вовочка замолчал, глядя на Мариванну с невинным взглядом агнца. Та, стараясь удержать ускользающий контроль, зашипела:
— Вовочка! Да ты просто… просто… диссидент!
Вовочка пожал плечами.
— Какой же я диссидент, Мариванна? Я просто вижу дальше вашего носа. Андропов — это как новый асфальт. Свежо, гладко, но под ним всё та же советская земля, — и, помолчав немного, добавил с лукавой усмешкой. — Как говаривал один старый еврей: «Жизнь налаживается… но это ещё не точно».
Класс зашелестел тихим шёпотом. Мариванна, побагровев, схватилась за сердце. Ну прямо как мама! Вовочка, предвкушая последствия, не испугался, а ухмыльнулся ещё шире. Анекдот рождался прямо здесь, на задней парте, в самом сердце советской действительности и распространялся потом, как вирус, преодолевая любые идеологические препоны. Ибо против правды, пусть и выданной устами Вовочки, нет приёма.
В этом году у него появилась новая забава. Он стал ходить на диспуты старшеклассников, которые устраивались не реже раза в месяц. Совершенно на разные темы: о характере, счастье, смысле жизни, моральном облике советского человека, преемственности поколений, иногда на политические. В стране один за другим ушли в мир иной вожди, растворившись в тумане истории…
На все вопросы Вовочка находил убийственные аргументы, жонглируя цитатами классиков и приводя примеры бюрократии и разгильдяйства. И удивительно — старшеклассники, поначалу ощетинившиеся против малолетнего нахала, вскоре сдались на милость победителя. Им понравилось! Вовочка постепенно стал гордостью школы, невзирая на его маниакальную страсть совать свой любопытный нос во все дела и задавать каверзные вопросы, в результате оставляя оппонентов с носом.
Атмосфера в актовом зале школы, насквозь пропитанном духом ВЛКСМ, была наэлектризованной. Диспут старшеклассников был помпезно объявлен как «Глас молодежи в эпоху развитого социализма». Декорации на стенах — фанерные звёзды, серп и молот, Ленин с прищуром всевидящего ока — прямо кричали о фальши.
Вовочка, затаившийся в последнем ряду, словно мина замедленного действия, ждал своего часа. Его глаза сверкали хищным огнём, выискивая щели в броне лицемерного пафоса. Первой жертвой пала староста 9Б класса, Леночка, образцово-показательная комсомолка с улыбкой, приклеенной к лицу, как почтовая марка. Она, захлёбываясь в потоке заученных фраз о верности идеалам и светлом будущем, закончила свой словесный винегрет призывом к активному участию в общественной жизни.
И тут взорвался Вовочка. Его голос прозвучал, словно выстрел из духового ружья:
— Леночка, скажи, а ты, будучи такой активной, замечала, что котлеты в столовой похожи на подошвы кирзовых сапог? И почему, когда мы ездили на картошку, дядя Петя, председатель колхоза, спал в тракторе прямо в поле, накрывшись газетой «Правда»?
Зал замер. Леночка побледнела.
— Это… это не по теме диспута, — пролепетала она, напоминая загнанного зверька.
Но Вовочка уже почуял кровь. Следующий вопрос был словно удар кувалдой:
— А ты, Леночка, когда дома перед зеркалом крутишься в импортных джинсах, которые тебе папа из-за границы привёз, думаешь о тех, кому комсомол велит носить одинаковые синие юбки, сшитые как из наждачной бумаги?
Директор школы, сидевший в первом ряду, не знал, как реагировать и пока сидел спокойно, испытывая сильный дискомфорт. Диспут начинал мутировать в балаган абсурда.
1984 год окутал школу липким страхом. Перестройка была ещё только в зародыше, брежневский застой уже впитался в стены, в души, в речь. Темой диспута объявили «Мораль советского человека в условиях нарастающей идеологической борьбы». Нудота.
Первым выступал десятиклассник Вадик, сын завуча по воспитательной работе. Он долго и скучно рассуждал о высоких моральных принципах, о коллективизме, о самоотверженном труде во имя Родины. Речь его была выверена и стерильна, словно бинт из процедурного кабинета.
Вовочка прорвал плотину молчания.
— Вадик, а скажи честно, тебе мама хоть раз говорила, что нужно врать, чтобы получить пятёрку по истории? И что лучше прикинуться дурачком, чем сказать то, что думаешь на самом деле?
Напряжение в зале достигло апогея. Вадик, словно пойманный на воровстве котенок, захныкал и спрятался за спину матери.
Но Вовочка не собирался останавливаться. Он вытащил из кармана смятую газету, развернул её и ткнул пальцем в статью о передовике производства, доярке Н., которая получила высокую награду за надои.
— Вадик, а как ты
