Читаем без скачивания Крылья империи - Владислав Кузнецов

— А князь очень застенчив. Такой симпатичный, а прятался. Пойдемте танцевать!

— Я не умею, — заартачился было Баглир.

— Это просто, — хмыкнул Петр, — не то что маршировка, ногодрыжество. Лиза тебя быстро научит.

Танец был медленный — изящное хождение под музыку, и Баглир приноровился. При перемене партнеров все дамы украдкой выдергивали у него перо-другое — чтобы похвастаться знакомством. Баглиру было все равно — предстояла линька, перья едва держались. И только сестра Елизаветы Романовны Екатерина, недавно вышедшая за блестящего гвардейского офицера князя Дашкова, вместо того, чтобы добыть трофей самой, честно попросила перо у Баглира. Он подарил ей лучшее — золотистое, полуметровой длины.

После чего спасся и подпер собою стену.

Обращение Петра «кирасирский ротмистр» оказалось не принятой в русской армии вежливостью, когда уменьшительные приставки вроде секунд-, прим-, штабс- и под- отбрасывались, а производством в следующий чин. А заодно его украсили орденом. Баглир был возмущен, получив шейный крест с «цыпленком» — государственным двуглавым мутантом вместо святого Андрея. Ему объяснили, что такой крест положен всем иноверцам. Баглир иноверцем быть не захотел.

А назавтра, его, скачущего в эскорте царской кареты, подманил к окошечку обкусанный императорский палец. Петр осведомился, вправду ли Баглир собрался креститься. А если вправду, то почему не пригласит его и графиню Воронцову в качестве крестных отца и матери?

Когда его — уже не Баглира ап Аменго, а Михаила Петровича Тембенчинского крестили вторично — не святой водой, а пивом, его в сторонку оттащил Миних.

— Поехали, — сказал.

На застоявшихся конях пролетели заставы. И когда мимо прокатилась коляска с Бироном, Миних отвесил старому недругу ироничный поклон.

— Ты сейчас в случае, — сказал фельдмаршал, — а значит, в опасности. Если случай затянется, тебя постараются удалить. Возможно, так же подло, как мы — Бирона. Запомни, Михаил Петрович, главное — вдруг не будет старика посоветовать. Блюди Россию, свою честь и присягу — именно в этом порядке, — а на остальное плюй. Ясно?

Баглир пытался следовать этой рекомендации. Лучше всего получалось — плевать. На Россию никто особенно не покушался. С честью и присягой получалось хуже. Нет, воровать Баглир пока не научился. И «пускать на ум» казенные средства — тоже. Хотя полковые казначей и квартирмейстер не оставляли надежд, а пока использовали его открывшееся лицо для запугивания поставщиков. По словам Фермойлена, один зубастый офицер увеличил полковые доходы в полтора раза, а попытки подсунуть гнилое сукно и негодный фураж вовсе прекратились. И мыши не поели фолиантов с отчетами. Нет, с Баглиром произошло приключение иного рода.

Император и его жена жили раздельно — нимало не стесняясь — по разным пригородам: Петр в Ораниенбауме, Екатерина в Петергофе. Охрану несли все гвардейские части по очереди — но у Петра все больше преображенцы и кирасиры, у Екатерины — семеновцы и конногвардейцы. Образовались как бы два совершенно отдельных двора, время от времени наезжающие друг к другу в гости — попортить настроение. Баглир, как кирасир и просто симпатичный царю офицер, часто назначался командовать эскортом его кареты. Эту почетную обязанность он выполнял охотно, понимая ее как лишний случай отвлечься от нудных бумажных дел.

Зима отступала медленно, а в тот мартовский день произвела последнее контрнаступление. Нева, взбухшая было, успокоилась, и лед снова вытянулся в промороженную струнку. Огромные, вязкие хлопья снега, подкручиваемые ветром, лихо бросались на людей, вязли на треуголках, отчего их поля жалко обвисали, плюмажи царской свиты — дорогущие — напоминали хвосты бездомных собак.

Но что до того дела царю? Он-то в удобной карете, это конвой мокнет и дрогнет. Особый повод досадить жене! Ее любимые конногвардейцы и измайловцы будут выглядеть мокрыми курами, даже и Орловы. А шлемам кирасиров непогода нипочем — от доброй стали пули и сабли отскакивают.

И совершенно никакого желания любоваться бездействующими фонтанами! Голые деревья, прошлогодняя несвежая зелень газонов запятнана только наметенными и уже стаивающими полосками мокрого снега. И по левую руку — недовольно нахмуренное море, такое же свинцовое, как статуи и масконы фонтанов, только не позолоченное солнечным светом, а тусклое и оттого особенное сырое.

Зато когда Петр, прыгая через широкие ступени, влетел в обиталище своей жены, и за ним потянулась не то чтобы «петровская» — деловая часть двора, министры, полицмейстеры и тому подобные лица, вынужденные увиваться вокруг того, кто принимает решения, а не той, кто только веселится и строит козни, — тогда и конвой спрятался под крышу Монплезира.

Екатерина жила не в старом петровском дворчишке, стоявшем прямо на берегу моря, вплотную к волноломным сооружениям, а в новой постройке, примыкающей к Монплезиру с запада.

Пропустившие по «сугревной» чарке рядовые слишком еще косились на нового командира, и Баглир, чтобы их не стеснять, с сожалением отодвинулся от печки, не суть что растреллиевской — теплой! Прошел мимо гиганта конногвардейца, мирно дремавшего на часах, и проник во внутренние покои обиталища императрицы — в помещение без окон и без обстановки. Ни светских людей, ни прислуги видно не было. В видневшиеся двери заходить он не стал — мало ли что. Просто ходил, рассматривал обивку стен, да прислушивался — не кликнут ли царев конвой. Однако все было тихо.

Тут бухнула дверь, и Баглир, повернувшись, увидел сразу перед собой лицо императрицы. Она чуть в него не врезалась, едва успев затормозить. Вид у нее был донельзя сердитый. Екатерина — все равно красивая — раскраснелось, нос раздувается, губы едва держатся от оскала. Она что-то требовательно спросила, видимо на французском, щебечущем. Его Баглир все еще не понимал. Зато понимал, что смотрит царице прямо в глаза — поскольку одного с ней роста, а это ему не по чину.

Поэтому попытался поклониться, и — черт бы побрал эти моды — получилось, что вылупился непосредственно на практически неприкрытую грудь, причем вплотную. Даже пощекотал перьями. Если бы она его хотя бы интересовала! Баглир ждал реакции на свое хамство, готовя в голове самоуничижительные фразы. Но в тоне Екатерины появилось вдруг довольство и — дальнейшими событиями он не управлял. Не то чтобы совсем не мог. Просто растерялся.

А потом оказался вытолкнут подале — и из всей прощальной фразы запомнил только имя — Григорий. Тут и конвой государя призвали.

Обратную дорогу Баглир был даже ряд дурной погоде — помогала очухаться. В последней версте перед Ораниенбаумом — решился. И, постучав, в окошко кареты Петра, заявил, что должен сделать конфиденциальный доклад о событии, произошедшем во время ожидания конвоем обратной дороги. Петр, по прибытии в Ораниенбаум начав слушать доклад, потребовал подробностей. Особенно просил воспроизвести по памяти, что говорила его жена — до, во время и после «события». Требовал вдаваться в частности и вообще невозможно веселился. Несколько раз даже из кресла на пол сполз и валялся — в коликах смеха. Потом, продышавшись, требовал продолжать.

— Ну, — заметил он, — а почему она испугалась Гришки Орлова? Эка невидаль — Екатерина любовника поменяла. Прежде их было… — Он стал перечислять известные всему городу имена и загибать пальцы. Потом сбился, да и пальцы закончились, — Зачем-то он, ей, видимо, нужен. Ну а как тебе, ротмистр? Понравилось?

— Я предпочитаю девушек из своего народа, — сообщил Баглир.

Петр едва не взвыл от радости. До Баглира Екатерина нравилась всем — кроме него самого. И активно использовала женские чары для перевербовки его сторонников. Он, по его собственному заявлению, был вообще однолюбом. Вот, нашел себе графиню Воронцову, и от этого счастья уже ничего не ищет… А Екатерина…

— Она, пока еще спала со мной — делала это не со мной, а с короной Российской Империи, понимаешь? — объяснял он.

Баглир не понимал, но сочувственно кивал. Петру этого хватало.

С тех пор Баглир стал избегать конвойной службы, и случай князя Тембенчинского не то чтобы окончился, просто интерес к нему понемногу угас. Зато испытание пушки на новом лафете оказалось удачным, и конноартиллеристы стали старые лафеты понемногу ломать — а новые просили исполнить по высочайше утвержденным — в обход дурака-фельдцейхмейстера — чертежам. Такие же делали для голштинских частей. Миних опубликовал комментарии на записки Манштейна. Жизнь шла на лад. Михаил уже начал его тормошить насчет крупной дамбы, тем более что назначенный руководителем всех фортификационных работ на шведской границе фельдмаршал регулярно выколачивал из царя подписи под разными прожектами, когда равномерный, упругий ход времени вдруг взвился на дыбы и понес, как непривычная к человеку в перьях лошадь.