как обычно, — ответила я, поставив сумку и приступая к уборке. Девушки постоянно были заняты вязанием носков, так что уборка часто оставалась на потом, и я взяла её на себя.
— Наверняка есть что рассказать помимо этого, Белль.
Я перевела взгляд на Грейс. Она была на два года младше меня и походила на отца, густые тёмные волосы, склоненная над вязанием голова, несколько выбившихся прядей закрывали лицо.
Я действительно могла бы рассказать больше. Всегда было что-то, о чём я могла бы рассказать, но казалось неправильным приносить сюда свои проблемы. Так что же я могла сказать, не обременяя их?
— У нас новый управляющий, — произнесла я.
— Приятно слышать, — отозвалась Грейс, хотя, похоже, ей было не слишком интересно.
Мы все понимали, что избегаем вопросов, которые мне на самом деле нужно было задать. Поэтому я набрала в грудь воздуха и решилась:
— Как нога у папы? — спросила я с робкой надеждой.
— Она зажила хорошо, но вот с равновесием… — Её руки чуть-чуть дрожали, пока она работала спицами.
— Что?
Грейс подняла взгляд, скрывая эмоции:
— Стало хуже.
Я закрыла глаза и опустила голову, ощущая всю тяжесть этих слов.
— За последний месяц он смог взяться лишь за несколько заказов, а во время последнего упал.
Моя надежда развеялась, как дым.
Мы все посмотрели на дверь, ведущую в комнату отца. Он всегда был немного неловким. Некоторые из моих самых ранних воспоминаний были о том, как он, спотыкался о что-нибудь и смеялся над этим. Он всегда всё обращал в шутку. Таков был его способ, суть того, кто он есть. Но за годы сёстры замечали, как неуклонно росло число его падений. Они старались не тревожиться, ведь ничего по-настоящему страшного раньше не происходило. Но за последний год… к тому времени, как я вернулась в Тетурн, перемены стали настолько резкими, что я сразу поняла, что что-то серьёзно не так. Он не мог сохранять равновесие даже стоя на месте, часто ронял вещи, которые держал в руках. Это было тяжёлое положение для любого, но папа кузнец, ну, или, по крайней мере, раньше им был. Ему больше нельзя было находиться рядом с горнами, раскалёнными прутьями и молотами, ведь теперь это стало опасно. Поэтому он брался за любую подработку, какую только мог. Чинил изгороди, ремонтировал шкафы… что угодно. Денег было вдвое меньше, чем он зарабатывал кузнецом, но это было хоть что-то.
Затем, несколько месяцев назад, он перестал смеяться над своими падениями. Дело было не только в том, что он осознал серьёзность происходящего, казалось, будто он сам менялся. Люди, конечно, меняются всё время, но не так, как он. Это происходило всего за несколько недель, рассказывали мне сёстры. Я виделась с семьёй лишь раз в месяц, в свой выходной. Когда я приехала в Тетурн, его неуверенная походка уже вызывала тревогу, но он всё ещё оставался моим отцом, вечным оптимистом и добрым человеком. А спустя два месяца его настроение и характер стали настолько переменчивыми, что в один момент он был заторможенным мечтателем, а в следующий — раздражительным тираном.
— Я говорила со всеми, кого только смогла найти, — сказала Грейс, её движения стали скованными и неуклюжими. — С врачами, целителями, аптекарями.
— Что они говорят?
Её руки наконец остановились, и она посмотрела мне прямо в глаза:
— Ничего нельзя сделать.
Всё моё тело вдруг стало ледяным.
— Что ты имеешь в виду, говоря — ничего нельзя сделать? Наверняка же…
— Ни один из них не предлагает лечения, а даже если бы и предлагал, то мы не смогли бы себе этого позволить. — Голос Грейс дрожал, и её руки снова принялись за вязание. — Они называют это болезнью разума.
— Звучит лучше, чем то, что говорят жители деревни, — произнесла Лотти из своего угла.
Я повернулась к ней:
— Что это значит?
— Ничего, — сказала Грейс, бросив на Лотти строгий взгляд. — Они просто жестоки. Говорят, что он одержим. Что в нём сидит дьявол.
Я хотела закатить глаза от такой нелепости, но была слишком подавлена, чтобы смеяться.
Думаю, не так уж важно, как мы это называем. Оставалась одна истина: наш отец будто исчез, оставив нас справляться с этим своими силами, и мы никогда не узнаем, наступит ли у него прояснение, когда он снова сможет вести себя нормально.
— Он всё ещё может выздороветь, — тихо произнесла Шарлотта, едва слышно. Она даже не подняла глаз, лишь повела плечом. — Они не знают всего. Они даже не знают, чем он болен. Он может пойти на поправку.
— Будем на это надеяться, — сказала я, но и сама уже не верила в это. Грейс подходила к делу основательно. Она не сказала бы, что ничего нельзя сделать, если бы сама не была в этом уверена.
Я не могла более выносит нахлынувшую тоску, поэтому сразу принялась за уборку хижины, напевая себе под нос. Прибравшись вокруг, я не останавливалась, убирая под каждой вещью и вокруг неё. Я даже вытерла пыль с небольшой стопки книг, которые когда-то принадлежали моей матери. Она умела читать и обещала нам всем, что однажды мы тоже научимся. Но жизнь была наполнена заботами, и ни одной из нас особенно не хотелось учиться. А потом она умерла.
Когда я листала книги, скучая по маме, между страниц выпал лист пергамента. Развернув его, я на мгновение мечтательно вообразила, что это письмо, которое она написала, и задумалась, к кому можно было бы обратиться, чтобы узнать, что в нём написано. Но это оказалось вовсе не письмо от мамы. Документ выглядел очень официально, как будто его могли оставить на столе у мистера Клосса. А печать в верхней части страницы была мне слишком хорошо знакома.
Я повернулась к сёстрам, держа в руке официальный на вид пергамент:
— Что это такое? — спросила я.
Грейс выглядела ошеломлённой, и я нахмурилась.
— Я знаю этот знак, — сказала я, указывая на маленькое изображение в верхней части листа. — Это печать Колдеронов, — молвила я озадаченно.
Лотти наклонилась вперёд, и её брови приподнялись, словно она тоже узнала документ.
— Кто-то из большого дома приходил и принёс нам это уведомление.
— Что? Когда?
Грейс протянула руку, пытаясь успокоить:
— Ещё до того, как ты вернулась из Норсинга, мы отставали с оплатой аренды. Но с тех пор, как ты приехала, всё в порядке.
Я оглядела пустую хижину, отмечая отсутствие каких бы то ни было лишних удобств, и всё встало на свои места. Я надеялась, что Грейс копит деньги, которые я приношу каждый месяц, но нет.
— Вся моя зарплата уходит
