которыми мы обязаны свету и лидерству нашего века… Пусть искусства и науки заявят о своей доле в этой благотворной работе!68
Это разложение нравов и характеров под влиянием прогресса знаний и искусства — почти закон истории. «Египет стал матерью философии и изящных искусств; вскоре он был завоеван».69 Греция, некогда населенная героями, дважды покоряла Азию; «письмо» тогда находилось в зачаточном состоянии, и добродетели Спарты не были заменены, как греческий идеал, утонченностью Афин, софистикой софистов, сладострастными формами Праксителя; когда эта «цивилизация» достигла своего расцвета, она была низвергнута ударом Филиппа Македонского, а затем смиренно приняла иго Рима. Рим завоевал весь средиземноморский мир, когда был нацией крестьян и солдат, приученных к стоической дисциплине; но когда он расслабился в эпикурейских поблажках и воспел непристойности Овидия, Катулла и Марциала, он стал театром порока, «презрением среди народов, предметом насмешек даже для варваров».70 А когда Рим возродился в эпоху Возрождения, искусство и литература вновь истощили силы правителей и губернаторов и оставили Италию слишком слабой, чтобы противостоять нападению. Карл VIII Французский овладел Тосканой и Неаполем, почти не обнажив меча, «и весь его двор приписывал этот неожиданный успех тому факту, что принцы и дворяне Италии с большей серьезностью прилагали усилия к развитию своего понимания, а не к активным и военным занятиям» 71.71
Литература сама по себе является элементом распада.
Рассказывают, что халиф Омар на вопрос, что делать с Александрийской библиотекой, ответил…: «Если книги в библиотеке содержат что-либо противоречащее Корану, они дурны и должны быть сожжены; если же они содержат только то, чему учит Коран, они излишни». Это рассуждение было названо нашими литераторами верхом абсурда; но если бы на месте Омара был Григорий Великий, а на месте Корана — Евангелие, библиотека все равно была бы сожжена, и это было бы, возможно, самым прекрасным поступком в его жизни.72
Или вспомните о разрушающем воздействии философии. Одни из этих «любителей мудрости» говорят нам, что материи не существует; другие уверяют, что ничего, кроме материи, не существует, и нет другого Бога, кроме самой Вселенной; третьи объявляют, что добродетель и порок — всего лишь имена, и ничто не имеет значения, кроме силы и мастерства. Эти философы «подтачивают основы нашей веры и разрушают добродетель». Они презрительно улыбаются таким старым словам, как патриотизм и религия, и посвящают свои таланты… разрушению и дискредитации всего того, что люди считают самым священным».73 В древности подобная чепуха недолго пережила своего автора, но теперь, благодаря печати, «пагубные измышления Гоббса и Спинозы будут жить вечно». Следовательно, изобретение книгопечатания стало одним из величайших бедствий в истории человечества, и «легко понять, что в будущем государи будут прилагать не меньше усилий, чтобы изгнать это ужасное искусство из своих владений, чем когда-либо, чтобы поощрить его».74
Обратите внимание на энергичность и совершенство тех народов, которые никогда не знали философии и науки, литературы и искусства: персы времен Кира, германцы, описанные Тацитом, или, «в наше время, тот деревенский народ [Швейцария], чье прославленное мужество не смогли покорить даже невзгоды, а верность не смог испортить никакой пример». К ним гордый женеванец добавляет «те счастливые народы, которые не знали даже названия многих пороков, которые нам трудно подавить, — дикарей Америки, чей простой и естественный способ правления Монтень без колебаний предпочел не только законам Платона, но и самым совершенным представлениям о правлении, какие только может предложить философия».75
Каков же должен быть наш вывод? Это то, что
Роскошь, распутство и рабство во все века были бичом усилий нашей гордыни выйти из того счастливого состояния невежества, в которое нас поместила мудрость Провидения…Пусть люди хоть раз узнают, что природа хотела бы уберечь их от науки, как мать выхватывает опасное оружие из рук своего ребенка».76
Ответ на вопрос Академии наук заключается в том, что обучение без добродетели — это ловушка; что единственный реальный прогресс — это нравственный прогресс; что развитие образования развратило, а не очистило нравы человечества; и что цивилизация — это не восхождение человека к более благородному состоянию, а падение человека из сельской простоты, которая была раем невинности и блаженства.
Ближе к концу «Рассуждений» Руссо проверил себя и с некоторым трепетом посмотрел на руины науки, искусства, литературы и философии, которые он оставил после себя. Он вспомнил, что его друг Дидро готовил энциклопедию, посвященную прогрессу науки. Внезапно он обнаружил, что некоторые философы — например, Бэкон и Декарт — были «возвышенными учителями», и предложил, чтобы живые образцы этой породы принимались правителями государств в качестве советников. Разве Цицерон не был сделан консулом Рима, а величайший из современных философов — канцлером Англии?77 Возможно, Дидро вписал эти строки, но последнее слово осталось за Жан-Жаком:
Что же касается нас, простых людей, которых Небо не соизволило одарить столь великими талантами, то… пусть мы останемся в своей безвестности…Оставим другим задачу наставления человечества в их долге, а сами ограничимся исполнением своего собственного…Добродетель! Возвышенная наука для простых умов…разве твои принципы не начертаны на каждом сердце? Нужно ли нам делать больше, чтобы изучать твои законы, чем… прислушиваться к голосу совести?…Вот истинная философия, с которой мы должны научиться быть довольными».78
Париж не знал, воспринимать ли эти «Рассуждения» всерьез или трактовать их как озорное эссе в гиперболах и парадоксах. Некоторые утверждали (Руссо говорит нам79), что он не верил ни единому слову. Дидро, веривший в науку, но страдавший от ограничений условностей и морали, очевидно, одобрил преувеличения Руссо как необходимое наказание парижского общества; а члены двора аплодировали эссе как давно заслуженный упрек наглым и подрывным философам.80 Должно быть, многие чувствительные души, подобно этому красноречивому автору, чувствовали себя не в своей тарелке в шуме и блеске Парижа. Руссо выразил проблему, которая возникает в каждом развитом обществе. Стоят ли плоды технологий спешки, напряжения, достопримечательностей, шума и запахов индустриальной жизни? Не подрывает ли просвещение нравственность? Разумно ли следовать за наукой к взаимному уничтожению, а за философией — к разочарованию в каждой укрепляющей надежде?
Дюжина критиков встала на защиту цивилизации: Борд из Лионской академии, Лакат из Руанской академии, Формей из Берлинской академии и не менее гениальный Станислас Лещинский, некогда король Польши, а ныне герцог Лотарингии. Ученые отмечали, что эта диатриба лишь расширила
