Музам, обнаружившим в себе талант. Но, написав музыку к опере, я превратился в музыканта. Какой бы успех ни имели мои слабые усилия, они будут достаточно славны для меня, если принесут мне честь быть известным вам и вызвать восхищение и глубокое уважение, с которым я имею честь быть, сэр, вашим скромным и покорнейшим слугой.61
Вольтер ответил: «Сударь, вы объединяете в себе два таланта, которые до сих пор всегда считались раздельными. Вот две веские причины, по которым я должен вас уважать и любить».
С таких любовных писем началась их знаменитая вражда.
V. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЦИВИЛИЗАЦИЯ БОЛЕЗНЬЮ?
В 1749 году Дидро был заключен в тюрьму в Венсене за некоторые оскорбительные фрагменты в его «Письмах о слепых». Руссо написал госпоже де Помпадур письмо с просьбой освободить его друга или разрешить разделить его заключение. Несколько раз в течение того лета он проделывал путь в десять миль между Парижем и Венсеном, чтобы навестить Дидро. Во время одной из таких поездок он взял с собой номер «Меркюр де Франс», чтобы почитать его во время прогулки. Так он наткнулся на объявление о премии Дижонской академии за лучшее сочинение по вопросу: «Способствовало ли восстановление наук и искусств развращению или очищению нравов?». Он испытывал искушение принять участие в конкурсе, ведь ему было уже тридцать семь лет, и пора было заявить о себе. Но достаточно ли он разбирался в науке, искусстве или истории, чтобы обсуждать подобные темы, не раскрывая недостатков своего образования? В письме к Малешербе от 12 января 1762 года он с характерным чувством описал откровение, которое пришло к нему во время этой прогулки:
В один миг я почувствовал, что меня ослепили тысячи сверкающих огней. Толпы ярких идей нахлынули на мое сознание с такой силой и путаницей, что привели меня в неописуемое волнение; я почувствовал, что голова моя кружится в головокружении, подобном тому, которое бывает при опьянении. Сильное сердцебиение угнетало меня. Не в силах идти из-за затрудненного дыхания, я опустился под одно из деревьев у дороги и провел там полчаса в таком возбужденном состоянии, что когда поднялся, то увидел, что передняя часть моего жилета вся мокрая от слез…Ах, если бы мне удалось написать хотя бы четверть того, что я видел и чувствовал под этим деревом, с какой ясностью я бы показал все противоречия нашей социальной системы! С какой простотой я должен был бы показать, что человек по природе своей добр и что только наши институты сделали его плохим!62
Последняя фраза стала песней всей его жизни, а слезы, залившие его жилетку, стали истоками романтического движения во Франции и Германии. Теперь он мог излить свое сердце против всей искусственности Парижа, развращенности его нравов, неискренности его изысканных манер, разнузданности его литературы, чувственности его искусства, снобизма классового деления, бездушной расточительности богатых, финансируемой за счет поборов с бедных, иссушения души в результате замены религии наукой, чувства логикой. Объявив войну этому вырождению, он мог оправдать свою собственную простоту культуры, свои деревенские манеры, свою неловкость в обществе, свое отвращение к злобным сплетням и непочтительному остроумию, свое непоколебимое сохранение религиозной веры среди атеизма своих друзей. В душе он снова был кальвинистом, с тоской вспоминая о морали, которую ему объясняли в юности. Отвечая Дижону, он возвышал свою родную Женеву над Парижем и объяснял себе и другим, почему он был так счастлив в Les Charmettes и так несчастен в салонах.
Прибыв в Венсенн, он открыл Дидро свое намерение участвовать в состязании. Дидро аплодировал ему и велел атаковать цивилизацию своего времени со всей возможной силой. Вряд ли кто-либо другой из конкурентов осмелился бы занять такую позицию, а позиция Руссо была бы индивидуальной.* Жан-Жак вернулся в свое жилище, стремясь уничтожить искусства и науки, которые Дидро готовился превознести в «Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел» (1751 и далее).
Я сочинял «Рассуждения» весьма необычным образом….. Я посвящал ему часы ночи, в которые сон покидал меня; я медитировал в постели с закрытыми глазами, а в уме снова и снова прокручивал свои периоды с невероятным трудом и тщательностью….. Как только «Рассуждения» были закончены, я показал их Дидро. Он остался доволен произведением и указал на некоторые исправления, которые, по его мнению, следовало бы внести….. Я отослал сочинение, не сказав о нем никому [больше], кроме, кажется, Гримма.65
Дижонская академия увенчала его сочинение первой премией (23 августа 1750 года) — золотой медалью и тремястами франками. Дидро с характерным энтузиазмом организовал публикацию этого «Рассуждения об искусствах и науках» и вскоре сообщил автору: «Ваш «Discours» пользуется небывалым успехом; никогда еще не было случая, чтобы он имел подобный успех».66 Париж словно осознал, что здесь, в самой середине эпохи Просвещения, появился человек, бросивший вызов веку Разума, и бросивший его голосом, который будет услышан.
Поначалу казалось, что эссе аплодирует победам разума:
Это благородное и прекрасное зрелище — видеть, как человек поднимает себя, так сказать, из ничего своими собственными усилиями; рассеивает светом разума все густые облака, которыми он был окутан от природы; поднимается над собой, взлетает мыслью даже в небесные области, охватывая гигантскими шагами, подобно солнцу, огромные пространства вселенной; и что еще более величественно и чудесно, возвращается в себя, чтобы там изучать человека и познавать его собственную природу, его обязанности и его цель. Все эти чудеса мы наблюдаем в течение нескольких последних поколений.67
Вольтер, должно быть, одобрительно улыбнулся этому первоначальному экстазу: вот новый рекрут в ряды философов, в ряды добрых товарищей, истребляющих суеверия и нечисть; и разве этот молодой Лошенвар уже не вносит свой вклад в «Энциклопедию»? Но уже через страницу аргументация принимает неприятный оборот. Весь этот прогресс знаний, говорит Руссо, сделал правительства более могущественными, подавив свободу личности; он заменил простые добродетели и прямую речь более грубого века лицемерием сметливости.
Искренняя дружба, настоящее уважение и безупречное доверие изгнаны из среды людей. Ревность, подозрительность, страх, холодность, сдержанность, ненависть и обман постоянно скрываются под этой однообразной и обманчивой завесой вежливости, этой хвастливой откровенности и урбанистичности,
