ты же всё равно не ходишь на свои. Значит, у них есть деньги!
– Мала ещё считать чужие деньги! – кричит из кухни мама, а я вновь прикладываю палец к губам, пока София-Евгения опять не зашлась то ли рёвом, то ли воплем.
– Будут тебе тренировки, – произношу одними губами. – Я поговорю с ней.
Сестра продолжает сверлить меня недоверчивым взглядом.
– Клянусь своими конфетами, – произношу придуманную мной в её раннем детстве клятву, когда у каждой из нас был свой тайник со сладостями. Нарушивший клятву должен был выдать его местоположение и делиться своими шоколадками, пока они не закончатся. Обычно проигравшей стороной оставалась София-Евгения, которая совершенно не умела держать язык за зубами.
– Ха! – на секунду мне кажется, что сестра не повелась на мою уловку, но она добавляет: – Только попробуй нарушить!
Не знаю, слышала мама нас или нет, но именно в эту минуту она кричит:
– Чай готов. Кому наливать?
– Мне, – откликаемся мы с папой одновременно.
Макака со стоном роняет голову на стол и машет в мою сторону рукой – иди, мол.
– Ты будешь? – спрашиваю её, втайне надеясь, что она откажется.
– Не хочу. Весь аппетит отбили. Лучше я потом, с твоими конфетами, – бурчит она, не отрывая головы от стола, только слегка повернув лицо в мою сторону.
Некстати вспоминается Сенсей, так же прилипший к окну автобуса. Чтоб ему икалось.
На кухне жарко. И от недавно вскипевшего чайника, и от родительских споров. Причина, естественно, Макака. Пару раз проходятся и по моему поведению. Ничего не отвечаю, продолжая пить чай. Мама сделала бутерброды с колбасой и расплавленным сыром, как я люблю. Обычно таким ужинать мне не позволяют, но сегодня я даже не могу побаловать себя – кусок не лезет в горло. Только обжигающий чай, от которого я пару раз закашливаюсь. Один раз так сильно, что папа даже стучит мне по спине – вдруг подавилась.
Я жду, пока он выйдет из кухни. Разговаривать с ними двумя сразу у меня не хватит духа. Наконец мы с мамой остаёмся одни. Я смотрю, как мама натягивает перчатки для мытья посуды, потом долго разглядываю её остывающий, так и не допитый чай.
– Давай я, – предлагаю и занимаю место рядом с ней возле мойки.
Мама смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова, но в итоге пожимает плечами, стягивает перчатки и передаёт их мне. Я откладываю их в сторону – ненавижу мыть посуду, а в перчатках особенно. Склизко, мокро, а как противно они скрипят по тарелкам… Фу!
Посуды совсем немного, но я продолжаю тереть чашки до противного скрипа, чтобы как можно дольше не начинать разговор. Пару раз оглядываюсь на маму, оставшуюся сидеть за столом.
На подоконнике лежит книга – наверное, уже месяц. Мама вечером пытается её читать, но, мне кажется, это просто повод побыть одной в тишине.
Сегодня мама даже не пытается делать вид, что читает, копаясь в телефоне. Чаще хмурясь, но иногда задорно смеясь, чуть прихрюкивая, – такой смех всегда звучит ужасно, но так заразительно.
– Что смешного? – не выдерживаю, когда мама в пятый или шестой раз взрывается от хохота.
Мама пытается принять серьёзный вид, но стоит прийти сообщению – и она вновь смеётся, будто сидит за кадром своего любимого ситкома.
– Да так, Мила даёт очередные советы по вашему воспитанию.
Тогда это точно смешно. Мила – лучшая мамина подруга, которая когда-то и посоветовала отдать меня на танцы. По крайней мере, так она сама говорила. У Милы три йорка и ни одного ребёнка, но это не мешает ей быть помешанной на воспитании детей, а именно – нас.
– И как? – закрываю наконец кран и сажусь напротив мамы.
– Возьму парочку на вооружение. А вдруг вы, как по мановению волшебной палочки, превратитесь в двух послушных дочерей, которые будут называть меня исключительно «мама́» и приседать в реверансе при каждой встрече.
– Тебе с такими скоро станет скучно.
– Ну не знаю, – мама многозначительно прикладывает ко лбу полотенце, которое сто процентов уже высохло. – Может, попробуем?
– Хорошо, когда завтра вернусь из школы, буду приветствовать тебя реверансом.
– О, напишу Миле, что её советы уже начинают действовать.
Мама стремительно набирает сообщение. Я наблюдаю, как её пальцы порхают над экраном. Один из них заклеен пластырем – интересно, обожглась, когда готовила, или уколола, пока шила очередное платье?
Вспоминаю про смятое в рюкзаке. Интересно, мама заметила его пропажу? Сглатываю.
– Мама, прости, пожалуйста, что заставила тебя сегодня волноваться.
– Злата, давай договоримся, что про боли в животе, голове или где-то ещё ты не врёшь. Знаешь притчу про мальчика, который кричал: «Волки, волки!» – а потом волки действительно пришли и его съели? – мама смотрит внимательно и устало.
– Да нет, я про вечер…
– А что вечером? – мамин лоб пересекают две дополнительные морщинки.
– Ну, меня долго не было и…
Мама хмурится сильнее, а я пересчитываю все её морщинки. Одна, вторая, третья, четвёртая… Наконец лоб разглаживается.
– Но ты же меня предупредила. Прислала фото, как вы с Юлей отдыхаете. Как фильм, кстати?
Это так неожиданно, что я теряюсь. Я же… Я же… Ничего не присылала, правда ведь? Хочется срочно проверить свой мобильный, но я, кажется, оставила его в коридоре, в кармане куртки. Ладно, потом.
– Фильм? А, скучноват был. Я даже не запомнила. И… мама, я хотела поговорить, – пальцем веду по узору скатерти. Получается своеобразный танец. Одинокий танец заблудившегося человека.
– Слушаю, – мама откладывает телефон в сторону. Я молчу, наблюдая, как постоянно вспыхивает экран – приходят новые сообщения. Мама замечает это и переворачивает мобильный. – Злата. О чём ты хотела поговорить?
– Это насчёт танцев. Понимаешь, я… Я знаю, сколько вы в меня вложили. И как для тебя это важно, но…
Жду, что мама начнёт ругаться, но она, наоборот, улыбается и берёт меня за руку.
– Злата. Давай так. Я знала, что рано или поздно этот день настанет. Ты устала. Это нормально. У Аиды Ивановны большие амбиции, от которых даже я устаю. Поэтому ничего страшного, если ты пропустишь пару недель. Всё наверстаете, – мама говорит это настолько уверенно, что у меня просто не хватает смелости рассказать ей, что Демьян уже встал в пару с другой, а значит, Степанида не согласна с маминым «Пропуск пары недель – ничего страшного».
Все слова застревают в горле. Я улыбаюсь своей отточенной улыбкой и говорю: «Спасибо». Это «спасибо» падает в бездонную копилку моей лжи, в которой я всё больше запутываюсь. Рассказать ей о бутылке в зале – признаться, что я ей вру уже
