деревне его не очень любили. Если он что и делал, то только с прибытком для себя.
– Чего тут думать? – насупился дед Архип.– Сказано, значит, сдадим. Или у нас выбор есть?
– Так и раньше приходили, – подал голос Иван, сильно пьющий, с давно заброшенным хозяйством, над которым билась его жена с детьми, – ничего, живы, с голоду не умерли.
– Помолчи уж, – оборвал его Панас, – кабы не твоя Алёнка, давно бы богу душу отдал.
– Нечего попусту языками молоть, – встал отец, выкидывая окурок, – будто дел больше нет. Пойдут по дворам считать, тогда и узнаем. Попросим за Евдокию, может, пожалеют её с ребятишками, да за Архипа. Теперь по домам пошли, нечего из пустого в порожнее лить.
Расходились в тишине, каждый переживал за свою семью, думал, как прожить зиму. Платили и правда немного, а вот покупать зерно, если не хватало до нового урожая, приходилось по совсем другим ценам. Не говоря уж о том, что сеять тоже что-то надо, значит, снова тратиться. И хорошо, если денег хватит. Нет, полезешь в долги, которые с нового урожая вернуть придётся. А как отдавать, когда вот такие идеалисты-материалисты приедут и всё отберут, то есть, купят за гроши.
Следующим днём все остались по домам, в самом деле баб одних не оставишь, пока эти молодчики по дворам шныряют.
То и дело выходили мужики, поглядывая на улицу, смотрели, к кому зашли продотрядовцы.
Пожаловали и к нам. Хорошо хоть не всей гурьбой. Впереди, как олицетворение ума, чести и совести, шёл одухотворённый своим предназначением Митька. Даже не так, целый Дмитрий. Волосы развевал ветер, в глазах – все директивы Партии, в руках ружьё. За ним, посмеиваясь в усы, вальяжно топал Пахом, следом четверо служивых.
Солдаты дело своё знали. Проверили сараи, небольшой амбар, залезли по чердакам, даже солому перерыть не побрезговали. Осмотрели двор, за ним огород, вдруг прикопали мы зерно? Вяло поковырялись на грядках. Обыскали дом, залезли в погреб, овощи считать. Обстоятельно к делу подходили.
Отец курил во дворе рядом с Пахомом.
– Чего-то вы рано в этом году, – сказал старик, – обычно на месяц позже приезжаете.
– Голод, – встрял в разговор, бродивший неподалёку Митька, – в городах женщины и дети без хлеба остаться могут.
– Будто у нас баб и ребятишек нет, – хмыкнул отец.
– Вы, деревенские, себя всегда прокормите на земле, – с укором ответил Комбед, – а им каково?
– Мне-то почто о других думать. У них своя голова на плечах, у меня – своя. И болит она о семье, о зиме грядущей.
– Будет вам, – остановила его Дарья, вынесшая нам прохладного квасу, – они тоже люди подневольные.
Я наблюдал молча. Интересно было вживую увидеть, как действовали продотряды на самом деле. В интернете говорилось всякое, но не всё же из этого правда.
Отец замолчал, только Митьку уже не унять. Со скорбным лицом разглагольствовал он о трудностях горожан и красноармейцев. Стоял бы на паперти, так точно с полными карманами денег ушёл, так жалостливо было его лицо, как и рассказы.
– Ты мне вот лучше ответь, – не выдержал отец, – у нас, почитай, полтора мужика на семью. Егор ещё в силе, я же так, на подхвате. Цельное лето мы спины не разгибаем в поле, чтобы прокормиться. Что же мне ещё за всю городскую ватагу думать?
Митька, который старательно записывал все наши припасы на бумагу, слюнявя огрызок карандаша, встрепенулся.
– Не о том вы думаете. Скажите лучше, почему сеете мало? Надел у вас хороший и зерна должно быть много.
– Кому должно? – нахмурился отец. – Тебе-то почём знать? Ты с нами сеял, али молотил? Ваши вон и дом, и двор носами перерыли, сами видите, ничего мы не прячем. Сколько есть, всё туточки. Скажи лучше, кто нам зерна на посадку потом даст. Ты?
Митька зло оскалился:
– Не забывайся, дед! Приказано свыше, мы и делаем. А ты тут мешаешь нашей работе, разговоры опять же контрреволюционные. За такие можно и начисто хозяйства лишиться.
Отец тяжело вздохнул:
– Не пугай меня, юнец. Всю жизнь стращали, так не говори, сяк не думай. Мы сами своим умом живём, своим трудом. Чужого не берём, только и своего отдавать не можем. Должен понимать. Хотя, – махнул он рукой, – что с тебя взять…
Комбед изменился в лице, щёки покрылись красными пятнами:
– Да такие как ты и есть первые враги!
– Уймись, – одёрнул его Пахом, – считай себе, что велено.
– Вы мне не начальник, – поднялся Митька, – я тут сам разберусь!
Дарья, умница, увела отца в дом, подальше от греха. Зерно и овощи были сосчитаны, и Пахом начал высчитывать, сколько мы должны своих продуктов отдать, то есть продать. Выходило, что половину из всего. Раньше больше трети не брали, и меня это возмутило.
– Послушай, это же грабёж, – показал я Пахому на исписанные бумажки, – в самом деле, мне чем семью кормить?
– Забываешься, – прошипел Митька. Быстро с него слетела маска блаженного агитатора, – сколько положено, столько и отдашь. Или сами возьмём.
Он кивнул солдатикам, и те похватались за ружья, что до этого стояли прислонённые к стене дома.
– Ты палку-то не перегибай, – поднялся я, Митька едва мне до плеча доставал, так что аж на цыпочки привстал, чтобы повыше казаться, – мы не отказываемся, но у всего же свой предел есть.
– Вам заплатят, не грабим же, – всё больше ярился Комбед.
– И на что мне твоей платы хватит? Или деньги жрать прикажешь?
– Каждому рылу немытому объяснять надобно. Довольно, у нас ещё впереди работы много, – обозлился Митька, – грузите, – повернулся он к солдатикам.
Те споро притащили мешки, начали ссыпать в них зерно, другие полезли за овощами.
Так и хотелось заехать этому Комбеду в ухо, кулаки невольно сжимались от вида его лоснящейся рожи.
– Не спорь с ним, – подошёл ко мне Пахом, – дороже будет. Этот горазд кляузы чиркать на всех. И как только не надоело. У нас и правда приказ, от него никуда не денешься. Будете противиться, придётся силу применять. А мне он не подчиняется. В одной деревне велел в мужиков стрелять, когда те возмущаться стали. Я уж утихомирил как мог.
– Зимой, когда есть нечего станет, мне твоим приказом детей кормить? Не по-людски это…
Ярость захлестнула настолько, что было трудно дышать, но понимал, Митьку одним ударом уложу, а потом всех нас постреляют. И ничего не поделаешь. Я ушёл к солдатикам, проследить, чтобы больше положенного не выгребли. Наконец, всё награбленное, то есть, купленное, погрузили на телегу. Пахом отсчитал положенную сумму, и они укатили к следующему дому.
С тоской смотрел я на опустевшие лари
