— Что дале, старый?
— Что, что? — забухтел мужик, поднимаясь да на голые ступни девицы заглядываясь — ишь, гладенькие какие, да ровненькие, мягонькие, наверное, как подбрюшек у жеребёнка.
И устыдился мыслей своих, глаза спрятал, чтоб тело белицы не видать, а все равно увидел, в жар кинуло:
— На живот вертай! Гляну! — гаркнул.
— У-у-у, охальник, глаза бестыжие! — взвилась тетка, наготу девичью прикрыла, подсадила, да так и ахнула — чего над горлицей утворили изверги?!
— Эва! — крякнул Купала, раны на вые разглядывая. По хребту, вдоль глубокий ровный след с двух сторон байрудой подернут.
— Чего расселась? Неси красно чистое да брагу! — приказал.
Тетка мигом за занавесь вылетела, звонко по половицам шлёпая, а Купала сел на лавку, прислонил к себе тело девичье, дичась, осторожничая — больно хрупка, косточки пересчитать можно, и все ранки рассматривал, чудилось, в нутрях раны что-то блёскнуло. Пригляделся — и вправду что-то есть, на железку схожее, глубоко, да в обеих ранках. `Разве ж ладно девку так-то? Это ж каким скверником сотворёно?! Ужель богов не страшились, женщину забижая? Тьфу, вереды бесстыжие! Вот и Халена! Как же! Допустили б боги такое будь и вправду Халена? Навряд`.
Дрогнула занавеска — Устинья вернулась, что просил, принесла. Лицо белое, словно в муку по дороге ткнулась.
— Как же это?… — Уймись! — цыкнул и нож свой в балакирь окунул. Подержал да в рану — чужое злобство убирать, а не идёт, словно вросла железка. Пришлось выковыривать, как ни жалел белицу. Руда хлынула шибко, но рана чужое отдала. Вытащил Купала чудную вещицу, блескучую, тонюсенькую, с шипами еле видными, железка — не железка, острие — не острие, и давай вторую ранку чистить. Устинья только руду утирать успевала. Девица застонала, забилась было, да осела вновь безвольной куклой.
— Крепись, голубка, шибко засела, — попросил дядька, извлекая вторую штуковину, один в один, как первая. Вытащил, покрутил, дивясь, да на кросно Устинье кинул:
— Оботри, опосля князю покажем. Да не стой аюклой! Кросно подай! — прикрикнул на бабу, зажимая руками руду лебёдке. Промыли раны, стянули натуго через грудь, только розовые пятна выступили, но не ползли, не сочились шибко — унялась рудица.
— Рубаху давай! — недобро зыркнул на тетку десничий — что за баба? Воловодица! Очнулась, подала. Натянули вдвоем чистую холщевку, стиранную, не новье, до пят девчушке. С пяток таких хилых упрятать можно.
— Другую бы… — покачала головой Устинья, с сомненьем разглядывая ветхую рубашку. `Чего раньше думала? Дебелого воина приветить блазнила, а девчоночка явилась. Ишь, из рубашонки плечо да перетянутая ключица виднеются, ворот съехал, а рук не видать, потонули в рукавах.
— Утром ужо. Порты лучше сыми, молока подогрей. Отпоить молодку надобно, — усмехнулся в усы. — Халена!
Устинья испуганно дернулась, а ну вправду дружникам не послышалось? Осерчает тогда богиня на старую одёжу, хмарь нашлет.
— Вот дура баба! — усмехался Купала, на Устинью глядя, словно мысли ее зрил — где ж видано, чтоб у богов руда шла? Одним анохампоблазнилось, другая верит!
— Всяко бывает! — осуждающе поджала губы тетка, устраивая удобней голову болезной. — Аль ума в тебе, старый, не осталось, аль вовсе окосел — не ведаю? Неуж красу таку дивную средь людей ранее видал? Можа одёжа те ведома да дока, что железки невиданные сробил? Аймак ейный назовешь? А ну и впрямь богиня-воительница, а ты охальничаешь? Видать, гордыня непомерная обуяла, выше богов себя ставишь!
— Тьфу ты! Чего городишь, балаболка? — неуверенно заворчал десничий, задумчиво разглядывая лицо чужачки, и засомневался, засопел: А ну вправду сама Халена в городище пожаловала? Кто их, богов, знает, чего над нами, смертными, учудят? Опять же, какая из этой девчонки — Халена? Тонка, что ветка березовая, куда ей меч поднять? Халена-воительница, что мать мирянам, не раз о беде упреждала, от выкомурыаймак берёжила. Всем ведомо, что дева-богиня сильна без меры и нрав, что огонь, и за правду да честь завсегда вступится, подмогнёт, а ежели неправый в сечу с ее именем полезет, ворожить не надо — поляжет. Не стерпит охальства Халена, накажет неправого.
Купала хотя и кедрачник исконный, но что в вере, что в алабореих племя с мирянами лишь в малости рознилось, и деву воительницу, и жениха ее Грома, и отца Солцеяра, что те, что другие почитали. Но мирян она особливо хранила. Старики баяли: не раз, человечье тело вздев, являлась к ним перед лютой годиной и завсегда приметна, не спутаешь. Однако с той поры, когда в последний раз видеть ее довелось — тьма зим прошла. Уж правнуки тех удальцов-счастливцев сгинули, и их правнуки, а память осталась, живет благодарность людская, не ослабевает. В каждой домине, на каждом празднике про то время лихое да подмогу светлую и несмышленышам малым, и мужам именитым сказывают. Сколь же Халене без надобности объявляться было? А вот на тебе!
И так глядел Купала, и эдак на красу дивную, а все не верилось. 50 зим прожил, с кем только судьба ни сталкивала, где ни носила, а таку одёжу не видывал и красы такой не зрил, да иверень, что из раны вышел, разве ж по силе простому мастеру сробить? Варох, на что дока, и то навряд возьмется. Однако ж хила больно для меча гостья пришлая, куда такими ручонками сталь грозную подымать? На вид — дите малое, болезное, не до жорное.
`Тьфу ты! Встряли! И так поверни, и этак, все не ладно. Девка простая — гридней из терема не выгонишь. Начнут толкаться день и ночь, глаза об ее лик мозолить. Будя здесь, не оберешься! А ежели богиня? То ж, как посмотреть. Али к добру явилась, али к худу, то ли мору быть, сече великой, то ль еще что грядет? Не даром из-за Белыни смутой веет. Можа и вправду вздела голубка тело человечье, не убоялась, нас берёжить пришла, и терем свой небесный кинула и жениха. Взлютует Гром, не убережем. Эх, дела, голова кругом!` Устинья тем временем с портами болезной возилась, прилипли яки кожица. Насилу сняла, пальцы о цепочку на поясе обдирая.
— Все, что ли? — проворчал десничий, отвернувшись. — Все, все, — закивала, а сама одежу в сундук упрятала. Понадобится голубке — а вот она, в целости сохранена, не серчай, мол, уберегла.
— Ран-то нет боле?
— Нет. Гладенька да беленька вся, видать, тетка ее, Стынь, изо льда вытачивала.
— Скажешь мне то ж! — фыркнул Купала. — Присмотри, а я к Мирославу, подарком порадую. Да смотри, чтоб ни одного гридня рядом не было! А то завертятся, как опойки вокруг сиськи, то-то из них ратники опосля будут — кисель молочный!
— Ладно, ладно, — закивала тетка, лишь бы отвязался старый. Тот вышел, на нее не взглянув, заскрипел половицами. Устинья склонилась над девицей, накрыла лоскутным одеялом, подоткнула заботливо, по голове погладила — волос пушистый у горлицы, дитячий словно:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
