Любопытство девку мучило — что за гостя им лес послал? И рдели девичьи щеки в ожидании, сердечко колотилось — можа красив, да пригож гость незванный и не сговоренный — приглянется Верее, любым станет.
Устинья лишь головой качала, глядя, как дочь розовую ленту на русых волосах поправляет, знала, о чем глупая думает. В возраст давно вошла — сговаривать пора. Дружники княжьи, молодцы ладные да пригожие, что ликом, что статью, как на подбор, хороводят вокруг дочери. Любой в мужья годен, а Верея словно без ума — скользит взгляд голубых глаза мимо, никого не привечает. И чего девке надобно? — вздыхает мать недовольно. Но неволить не хотелось — пущай еще в девках побегает, успеется бабьей доли хлебнуть.
Устинья вдаль глянула и по бедрам от досады ладонями хлопнула:
— Купалу лешак несет! Как же! Куды без него?
От холма, с борбища, вниз по улочке, к терему вышагивал невысокий, коренастый мужичок, пылил кожаными сапожищами, поспешал, ребятишек резвящихся обгоняя.
— Ишь, бежит базыга кривоглазый! Неймется старому! Одни б не управились, что-ль! — ворчала Устинья не по злобе — для порядка.
Женщина она добрая была, всех жалела и этого вредного мужичка, правую руку Мирослава, то ж, но больно не по нраву ей было, что лез он в ее владения. Им вровень зим было, а разнились, почитай, во всем. Ворчливый Купала никому спуску не давал, все поучать норовил, да лез, куда не просят, и в женские дела то ж. И сколь хлебов напекла и ладно ль в горнице девицы убрались, да крепкое ли кросно наткали — до всего дело старому было. Тряхнет русыми кудрями и давай пытать: кто из дружников с девками в светлице засиделся, да почто Мариша с Беликом по воду долгонько ходят? Что ему дело молодое — объясни старому вотлаку, что милуются — до утра бухтеть станет, спасу не будет, изведет, а после забудет, словно не было. Вот и спрашивается, чего бажил? Одно слово — кедрачник. В крови у них ворчать да любопытничать. Послал Солнцеяр Мирославу десничего!
— Пойду я, матушка? — вскинулась Верея.
Боялась она Купалы — страсть! Глянет тот карими глазом на выкате, близна на вежде полуприкрытом, пожует полными губами, тряхнет бородкой, да как зыкнет — сердце девичье в пятки уходит, кожа лягушачьей становится. Одно слово — филин. В правду похож, правильно княжьи дружники его прозвали.
— Иди, дитятко, — кивнула Устинья. — В светелке погоди. Кликну, ежели понадобишься.
И сдуло девушку, словно и не было, только ветка рябинки качнулась. Застучали резвые ножки по гладкой лестнице и смолкло все. Устинья в сторону глянула, чуяла, неспроста Купалу несет, знать скоренько и гость будет — не ошиблась. Молодцы от ворот топали, гордые, словно одаренные, а кого тащат — не разглядеть, черное что-то, только руки безвольно свесились, болтаются. Видать совсем хвор чужак, гость неведомый.
Парни к терему в аккурат с Купалой подошли, в светелку вместе протопали, куда Устинья указала, а та все разглядеть норовила — каков посланец?
Межата положил ношу на лавку, застеленную лоскутным одеялом, осторожно, словно ларчик с бечатами, и, отойдя, крякнул: Вота!
Мерилу Купала сразу плечом оттер — иди, мол, погуляй, нечё те здеся! И к скамье подошел деловито, ладони за пояс кожаный сунул. `И меч не снял, вотлак! — недовольно поджала губы Устинья, но промолчала, не до того, лясы с ним точить, да баруздить, и бочком, бочком поближе протиснулась, разглядеть — чего черен гость?
— Да-а, — протянул мужик, затылок почесал огромной ладонью.
— Халеной сказалась, — со значеньем молвил Межата. Устинья так и всплеснула пухлыми ладошками, к губам прижала, глаза тараща — чур, чур, страх-то какой!
— А меня Солнцеворотом! — недобро глянул на парня Купала и кудри огладил, крякнув. — Девка, значит.
— Халена! — настойчиво повторил дружник.
— Ладно тебе! Иди ужо, без тебя чай разберем! — прикрикнул старшой. Парень затоптался, страсть, как уходить не хотелось. Вот откроет девица глаза свои распрекрасные, его увидит…
Купала так глянул, что Межата и думать про все забыл, вмиг за занавесь вынесло. Мерило на товарища сочувственно посмотрел, вздохнули оба недовольно: вот и честь добыли!
Они нашли, в городище принесли, а их, как молодь желторотую, вон гонят! Переглянулись и потопали, погрустнев, из терема, с княжьим десничим не поспоришь — лют дядька, спокою не даст.
А тем временем тетка место Межаты заняла, чтоб на девушку половчее глянуть, любопытство свое удовлетворяя, да так и ахнула:
— Батюшки светы!
До того лик пригож оказался — дух захватило! Это ж где такую красу взять, ежели не божьем тереме? Молоденька, личико белехонько, кожа словно светится, бровки ровные, черные, вразлет, ресницы длиннющие, подрагивают, вежи с посинетой, а волос черен, да короток, затылок видно, выя голехонька.
`Это какой же ахид на таку красу руку поднял? За что опозорил, спрашивается? ` — заохала жалостливо Устинья.
— Ну, чего закудахтала? Помогай, давай! — осёк тетку мужик, и начали они девицу раздевать. Верх-то быстро скинули — приподняли, черная кожанка с рук и соскользнула, только за ворот тряхнули, а остальное?
Купала опять затылок почесал — вот ведь удружил дух лесной! Девица, как ни крути, грудь вон рубаху безрукавную вздыбливает. Ему ли вдовому раздевать?
— Глянь, чего у голубки! — ткнула Устинья в сгибы на локтях. Дядька склонился — руки тонкие, белёхонькие, а на сгибах руда запеклась, синева растеклась и утыкано чем-то, словно шилом кололи. Выпрямился дядька, озлился на поганцев, сотворивших такое с лебедкой, и на тетку гаркнул:
— Рубаху сымай! — понимал, что от таких ран не помирают, а ежели квелая лежит, да без разуму, знать, где- то посерьезней болячка упрятана, не до стыдливости таперича!
Устинья рубаху стаскивала, подперев плечом безвольное тело, а Купала за обувку взялся, да не тут-то было. Не дается странный бот, хоть ты тресни, словно к ноге прилип намертво, уж и тетка на помощь кинулась, и так они его, и эдак, а не идет и все тут, только с ногой разве что? Осерчал дядька, рванул поболе и улетел к стене, спиной в брёвна с размаху врезался. Следом Устинья всем задом чуть не в лицо ему ткнулась, только понева холщевая взметнулась. Да брякнулась всем весом баба глупая об половицы, охнула.
— Да-а, видал сапог, да не тот! — брякнул Купала, подпирая спиной и плечами стену, разглядывая не виданную до селе обувку. В ладони повертел — мал сапожок да горазд и вычурен — где ж такой сробили, какой дока взялся? Устинья поднялась, охая, собрала вещички, на сундук у оконца кинула:
— Что дале, старый?
— Что, что? — забухтел мужик, поднимаясь да на голые ступни девицы заглядываясь — ишь, гладенькие какие, да ровненькие, мягонькие, наверное, как подбрюшек у жеребёнка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
