Дядя Патрик по-доброму, почти нежно сжал кулак и потряс им над столом. Как будто схватил за шкирку котёнка-сорванца.
— Звучит волшебно, — кивнул Гиппель. — Но слушайте, а что ваши фермеры? Не возмущаются? На соломе много не заработаешь.
Марту, изрядно уже заскучавшую, вдруг словно током шибануло. Как это «на днях начнут»?! Там же ещё вот такенный кусок челюсти! Конечно, если Губатый не врёт, ему нашли фрагмент покруче, но Марта в это верила слабо, скорее всего случилась ошибка. (И ох — не завидовала она тем, кто так ошибся!..)
Она прикинула: раньше субботы никак не выбраться, да и в субботу… пришлось бы снова отпрашиваться, а дважды за одну неделю даже Штоц не отпустит. Вот ведь чёрт!
— Ну да ладно, — легко махнул рукой Гиппель, — там видно будет. От нас тут всё равно ничего не зависит, крути не крути. Слушай, Раймонд, у меня к тебе просьба. Сам знаешь какая, верно?
Отец всё это время сидел, откинувшись на спинку дивана. И если сам не шевелился, то пальцы его ни на мгновение не останавливались. Левой рукой он перебирал фиолетовые бусины чёток, правой выстукивал какой-то мотивчик, что ли. В ответ на слова Гиппеля — только покачал головой.
— Ну здрасьте. Что, даже самую простую не сыграешь? Ту нашу, «Чужая вода в ладонях». Сто лет её не слышал.
— Извини, — сказал отец. Он поднялся, диван под ним раскатисто скрипнул. — В другой раз. Пойду-ка пройдусь, подышу свежим воздухом.
— А как же?.. — Но дядя Патрик аккуратно положил ладонь на плечо Гиппелю и кивнул, пусть, мол.
Воспользовавшись заминкой, Марта тоже встала:
— И я пойду, мне уроки…
— Уроки — это правильно, — пробасил дядя Патрик. — Одобряю! Всегда тебя ставлю своим обормотам в пример: смотрите, говорю, вон как вкалывает, а вы только и знаете, что перед компом задницы просиживать да на киношку деньги клянчить.
Марта вежливо покивала и сбежала в ванну, помыть руки.
Ну ладно, вообще-то не только за этим. Просто ей было интересно, что так долго можно делать на кухне.
— …да, хорошо, — говорила Элиза отцу. — И хлеба купи, раз уж всё равно выходишь.
А когда закрылась дверь, добавила, совсем другим тоном:
— Вот так оно и было. Все последние годы. Понимаешь?
Тётя Мадлен промолчала — видимо, просто кивнула.
— Когда я выходила за него замуж… Господи, он же был совсем другим! Ты ведь помнишь… Что с ним случилось? Что с ним случилось, Мадлен, а?
— Ты это не застала, — тихо произнесла тётя. — Это после гор. Наверное, не стоит мне так говорить, но… но это правда. Гиппель ведь тоже изменился. Знаешь, когда-то давно, в прошлой жизни… ну, я ведь готова была выйти за Элоиза.
Марта стояла, вода текла, из крана текла и по лицу тоже.
Это всё было неожиданно. Как будто предательство родного человека.
Нет, подумала она, не как будто, это и есть предательство. Но почему? Почему тётя такое говорит?
— …все соки из меня выпил. Не ругался, не скандалил. Просто молчал. Чуть что не так — ходил и молчал, понимаешь? И вот теперь ещё это.
— Ну, ничего. Что мы можем? Надо как-то пережить, Элиза. У других вон… хуже, намного хуже.
Мачеха рассмеялась сухим смехом, сняла с плиты чайник.
— Тебе с сахаром? «Хуже»… Я не знаю, как у других, Мадлен. Если честно, на других мне плевать. А я ведь надеялась, представляешь. Думала, он вернётся другим. Клин клином, как говорится.
Она снова лязгнула чайником, помолчала.
— Ладно, — сказала тётя, — что есть — то есть. Мой тоже, знаешь, не подарок. Давай разбираться: что они тебе сказали? С какими там документами проблемы, чем аргументируют?
Марта вытерла лицо, закрутила краны и вышла из ванной, даже не глянув в сторону кухни.
— Ну хорошо, — закинув руку на спинку стула, возражал дядя Патрик, — а вот, допустим, мы закроем на это глаза. Допустим, махнём: живите как хотите, не наше дело. Так? Так да не так! Поскольку, в конечном счёте, всё в мире взаимосвязано, и если мы вспомним историю — да вот взять хотя бы тех же драконов!..
Гиппель уже пересел на диван; с рассеянной улыбкой, царапая ногтем какое-то пятнышко на покрывале, где спинка, он слушал и невпопад поддакивал.
Марту эти двое даже не заметили — к её величайшему облегчению. Вряд ли они обратили бы внимание на покрасневшие глаза, но могли ведь начать обычные расспросы — про школу, про кем мечтаешь стать.
А она сейчас мечтала стать настоящей ведьмой. Такой, чтобы превращала в жаб и уховёрток одним только взглядом.
Захлопнув дверь, Марта присела на кровати и крепко впилась пальцами в матрас. Её трясло, от ярости и бессилия, и от страха перед чем-то, чему она сама ещё не могла найти названия. Она смотрела на постер с Джимом «Пернатым Псом», висевший на двери, на несколько детских рисунков, подаренных ей воспитанниками Инкубатора, на паззл в рамке: принцесса Мельюсина принимает клятву верности у вассалов, репродукция древней фрески. Вся комната казалась ей сейчас чужой, не комната — музей. Облупившаяся фреска, анахронизм, паззл из прошлой жизни.
Из жизни, в которую ей никогда, никогда не вернуться.
Она упала навзничь и закрыла глаза, заставила себя расслабиться, дышать носом. Думать о чём-нибудь, блин, хорошем. О чём-нибудь, чтоб вы все сдохли, позитивном. Светлом, ага. Добром.
И тут прямо у неё над ухом мобильный врубил на полную «Марш негодяев»: «Эй, красотка, мир будет нашим, всё будет так, как мы скажем!..»
— Чистюля?
— Марта, привет! Ты там одна?
— Слушай, извини, я забыла. Да и не вышло бы сегодня: у нас тут гости и всё такое. Тебе совсем срочно их перемолоть?
— Чего? — удивился Чистюля. — А, ты про кости! Да нет, это ладно, день-другой подождёт.
— Вот и класс. Ну так а звонишь тогда зачем?
— Насчёт костей.
— Стоп. У кого-то из нас проблемы с памятью. Ты мне сейчас что…
Чистюля шумно вздохнул:
— Дай сказать, а? В общем, так: ты когда в последний раз виделась с Губатым Марком?
— Когда виделась — не помню. Говорила — часа полтора назад. А тебе-то он зачем сдался? Или решил ему сплавить свою долю?
Чистюля засмеялся нервным смехом:
— Да уж слава богу, что нет. Его взяли.
Марта встала, подошла к двери и прислушалась. В комнате было тихо, голоса — все четыре — долетали из кухни.
— Что значит «взяли», в каком смысле?
— Я пока сам толком не знаю. Выложили ролик, кто-то случайно рядом оказался, когда егеря выводили его из «барсука». Уже с наручниками. В комментах пишут, что обвиняют в незаконной добыче и перепродаже драконьих костей.
— …
— Эй, чего молчишь?
— Я не молчу, — медленно сказала Марта. — Я думаю. Он мне звонил, понимаешь? Вот на этот самый мобильный.
— И не в первый раз?
— Не в первый.
Чистюля присвистнул.
— Соображай тогда, и быстро. На фига ты ему была нужна. Один бы раз — ну, ошибся номером. А так… Может, скажешь, когда будут спрашивать, что клинья к тебе подбивал?
— Иди ты!
— А не зря Стефан-Николай говорит, что у тебя заниженная самооценка. Хотя, конечно, с другой-то стороны…
Марта неожиданно для самой себя засмеялась:
— Ну ты и трепло!
— Трепло там или нет, а насчёт клиньев идея годная. Если надо, мы подтвердим. Думай, в общем. И про наш запас… его бы перепрятать, наверное.
Тут Марта вспомнила про услышанное за столом. Чистюля выслушал её, настороженно сопя в трубку, но перебивать не рискнул.
— Посоветуемся, — сказал. — Раньше воскресенья всё равно ведь никак не выберешься.
Марта прикинула: теперь-то она Губатому завтра вряд ли понадобится. А на то, что у него там наклёвывалось, рассчитывать не приходится.
— Почему же, — возразила. — Очень даже могу. В школе обсудим.
Весь вечер она ждала, что ей позвонят или даже возьмут и явятся за ней в дом. Делала уроки, а вполуха прислушивалась к разговорам в кухне и к тому, что творилось во дворе. Пару раз, когда подъезжали машины, когда хлопали дверцы, — не выдерживала, выглядывала в окно.
