Она отсидела остальные уроки, не слишком вникая в происходящее; благо, второй день учёбы, ничего серьёзного. В Инкубатор ей не нужно было, Марта работала там по вторникам, четвергам и субботам; да и хорошо, что так: она бы сегодня наработала, конечно…
Они прошлись с Никой до парка Памяти и немного посидели на солнышке. Раньше — во времена Аделаиды — здесь тоже были жилые дома, но после катастрофы развалины снесли, а на их месте разбили парк. В центре бил фонтан, на пересечении дорожек выращивали памятники.
В парке было уютно: птички пели, бегала ребятня, в фонтане мелодично квакали принцежабы, южная разновидность, со светящейся короной. На соседней скамейке, правда, примостились цынгане: белокурая мама с двумя малышами и мужем. Что это цынгане, Марта сразу поняла: одеты были не по-здешнему и вели себя странно. Малыши сидели смирно, как резиновые пупсы, разглядывали пальцы на собственных ногах, иногда начинали пересчитывать их, как будто боялись, что тех стало меньше. Муж кому-то звонил по телефону, вскакивал, разговаривал с невидимым собеседником, доказывал, умолял, садился, набирал новый номер — и так по кругу. Женщина с невероятной какой-то тщательностью развернула и ела бутерброд, то и дело косясь на пупсов. Наконец муж договорил, кивнул ей, и они, сунув малышей в кенгурушники, двинули к выходу из парка.
Марта следила за ними рассеянным взглядом: цынган она не боялась, всё рассказы о том, будто они переносят заболевания, известно же, — суеверия. Вот странно: цынгу лет сто назад победили, а любого переселенца, если выглядит не слишком богато, зовём цынганом. Марта хотела поделиться своими мыслями с Никой, но не сумела. Не смогла поймать паузу, чтобы вклиниться.
Подумала: может, это и к лучшему…
А Ника знай себе щебетала о настоящей любви и о своих стихах, которые рано или поздно кто-нибудь оценит как следует, и уж тогда-то…
Марта в нужных местах поддакивала.
Возвращаться домой не хотелось. Элиза, ещё вечером отпросившись с работы, поехала разбираться с заявкой и прочими документами (кстати, какими? — Марта так и не поняла). Отец же был дома один. Если Марта вернётся и не поговорит с ним… ну, тут уж изволь: «пусть заявит об этом сейчас или молчит вовек».
А Марта ещё не решила: заявить или молчать. Что-то такое вчера вечером происходило в доме — непонятное, смутное. Пугающее? — пожалуй, но вовсе не тем, чего она ожидала.
Мачеха постелила отцу на диване, он ни слова не сказал, лёг, накрылся с головой и почти сразу уснул. До этого они с Элизой перекинулись буквально парой фраз, пока Марта ставила чайник. Ужинали молча, смотрели новости — про высокий урожай, про цунами в одном из тридесятых, про мировую премьеру «Битвы за Конфетенбург». Сразу после новостей отец и лёг.
Утром, когда Марта уходила в школу, он по-прежнему спал, а с Элизой говорить ей давно уже было не о чем, общались только по необходимости.
Ладно, сказала себе Марта, в конце концов, не на скамейке ведь ночевать. Это уже трусость, знаешь ли.
Вдобавок дело явно шло к чтению (и, соответственно, слушанью) новых стихов Ники, а Марта сегодня на это ну совсем не была способна.
На обратном пути она зашла в гараж, проверила, на месте ли вавилонская башня и упрятанные в ней трофеи. Всё выглядело так, словно с тех пор ни одна живая душа сюда не заглядывала. Надо Чистюлю успокоить, а то он на большой перемене целый допрос ей устроил: когда, мол, станем молоть, и надёжно ли спрятаны кости, и у кого есть ключи от гаража.
На пятый шла Марта не торопясь, так и эдак проигрывая в уме: а вот если он сам спросит, то я… а если наоборот, просто поинтересуется, дескать, как вы тут без меня…
Сверху кто-то спускался, она машинально посторонилась — и вдруг обнаружила, что это Людвиг. Людвиг мы-непременно-подружимся, гад такой.
Свет, падавший сквозь пыльное окно на лестничный пролёт, отчего-то раскрасил кожу егеря в жёлтое и серое, и сам Людвиг казался сейчас мумией из столичного музея. В детстве Марта была там с отцом и запомнила, как удивилась, увидав «чучело человека». Тогда она испытала жалость, но сейчас, конечно, ни о какой жалости и речи не было, — только глухая, беспомощная злость к этому плешивому гаду.
Он стоял, замерев на полушаге, смотрел на неё настороженно, и пахло от него дорогим тошнотным одеколоном. Ровненькие усы расчёсаны, уши вымыты, ногти все подпилены, хоть сейчас в музей.
— Марта, — сказал он. — Ты в порядке?
Она захлебнулась от этой наглости, от дубового лицемерия. Правильней всего было бы сейчас врезать кулаком снизу вверх, чтоб аж засипел, гад, чтоб согнулся, баюкая в горсти своё хозяйство. Вот тогда бы, наверное, она успела придумать достойный, меткий ответ.
А сейчас ответа у неё не было, всё, что приходило на ум, — какие-то детские выкрики, бабьи визги.
— Давай начистоту, — сказал Людвиг. Голос у него чуть дрогнул, но лицо не изменилось: широкое, самоуверенное. «Надёжный и уважаемый человек», как же. — В ближайшие дни будет сложнее всего. Вы все должны привыкнуть… к новым обстоятельствам. Я бы охотно помог, но, сама понимаешь… есть вещи, в которые посторонним лучше не вмешиваться.
— Так вы ж не посторонний, — сказала Марта. — Вы ж мне практически второй отец. Или первый отчим, я всё время путаюсь, извините.
Она с наслаждением наблюдала, как лицо его багровеет — сперва кургузая шея и уши, потом щёки — упитанные, будто у младенчика, после — морщинистый лоб.
— Не думаю, — заявил Людвиг, двигая нижней челюстью, — не думаю, что это уместная шутка. Но я понимаю, всё это для тебя очень… непросто. Пожалуйста, постарайся не наделать ошибок. Не наговорить лишнего. И вообще… кхм… будь поосторожней, хорошо?
— Обязательно, — улыбаясь, кивнула Марта. — И вы тоже. Тоже будьте поосторожней. А то мало ли.
Багровый цвет сменился бурым, и Марта заопасалась, что если Людвига сейчас хватит удар, ей будет совершенно некуда отступать, ещё сшибёт с ног, хряк этот подлючий.
— О, господин Будара! — воскликнули снизу. — А вы-то здесь какими судьбами? Привет, Марта. Ты оттуда иль туда?
Это был Элоиз Гиппель, лучший, давний друг отца. Чуть скособочившись, он тащил в одной руке звякающий и шелестящий пакет, а в другой — букет разноцветных астр.
— Туда, — сказала Марта хмуро.
— Ну, значит, вместе пойдём. А что, — повторил он, — вы-то здесь, господин Будара, какими судьбами, если не секрет?
— Я здесь по работе, — соврал Людвиг. — Совершаю обход. Ставлю на учёт.
— Тут ко мне, знаете, днём ваши парни заезжали. — Гиппель, всегда напоминавший ей доброго нескладного клоуна, вдруг стал серьёзным, и взгляд его изменился, сделался острым и внимательным. — Говорили какую-то ерунду насчёт заказов…
— Это была не ерунда, господин Гиппель, — торопливо произнёс Людвиг. — И данный вопрос — не для обсуждения вот так, на лестнице.
— То есть всё, что они утверждали?..
— Чистая правда. Желаете ещё о чём-нибудь спросить? — Теперь Людвиг взял себя в руки и разговаривал обычным своим властным тоном. Таким он, наверное, распекал подчинённых и жену, когда та была жива.
Гиппель пожал плечами:
— Да вопросов тьма. Но раз уж вы… пусть мне кто-нибудь перезвонит. Это ведь не запросто решается: материалы нужны, распоряжения насчёт участков.
— Всё будет, завтра с вами непременно свяжутся.
Людвиг кивнул Гиппелю, бросил на Марту короткий, странный взгляд и застучал каблуками по ступеням.
— Вот ведь чмо, — сказал Гиппель. — Козёл в погонах. Если б не они, — сообщил он Марте, — давно бы уже с ним другой разговор был. Веришь?
Марта кивнула.
Тут и верить не нужно было: она знала, что если б не погоны, Людвиг с Элизой просто не познакомились бы. В её парикмахерскую кто попало не ходил.
— Ну а у тебя как успехи? — спросил, чтобы не молчать, Гиппель. — Вижу, решила сменить имидж — тебе идёт. К выпускным-то как, готовишься? Я слышал, собираешься в университет поступать?
Марта снова кивнула. Они шагали по лестнице плечом к плечу, Гиппель звенел пакетом и держал астры так, чтобы не задеть Марту.
