восхитился Хельмо. – Даже эрцканцлер Бруно не знает столько языков!
– Ну, если бы он родился в городе, где хазары и греки, а рос там, где русы и славяне, тоже знал бы! – Торлейв усмехнулся.
Своими знаниями он особо не гордился – хорошо помнил те времена, когда знание четырех языков приносило ему одни беды. С первых лет жизни Торлейв с матерью говорил по-славянски, с нянькой – по-гречески, с воспитателем – по-варяжски, с челядью – по-хазарски. После переезда в Киев первые несколько лет Торлейва понимала только мать и прочие домашние: он изъяснялся на немыслимой смеси славянских, варяжских, греческих и хазарских слов. Княгиня Эльга часто звала к себе Фастрид с сыном; беседуя с красивым светловолосым мальчиком, она смеялась и ужасалась его ломаной речи, где не понимала половину слов. Очень многие дети на Руси, имея отца-варяга и мать-славянку, с каждым из родителей говорили на его языке; сама Эльга и все ее братья и сестры были такими. Ладожские варяги еще понимали язык чуди. Но четыре языка производили путаницу в голове малолетнего Торлейва и других детей дома. Он и сейчас помнил, как трудно ему было разобраться: какие слова понимают в русско-варяжской дружине, какие – кияне полянского племени, какие – Акилина и другие челядины из греков, какие – Илисар и его родители-хазары. Выросшие в одном положении, Торлейв, Патрокл, Илисар и Влатта с детства говорили на смеси языков, которая стала служить им чем-то вроде особого языка, понятного только им.
Но если дети Акилины могли расти, как им заблагорассудится, то законному сыну Хельги Красного в Киеве пренебрежение не грозило. Помимо Бёрге, за его воспитанием как мужчины присматривали и оба ближайших знатных родича – воеводы Асмунд и Мистина. Торлейву предстояло многому научиться, чтобы быть достойным своего рода и судьбы. К счастью, мальчик оказался очень способным, и к двенадцати годам, когда Асмунд вручил ему первый меч, его речь очистилась и он почти не путал языки. Слабее всего у него был хазарский – на нем он сейчас мог говорить только с Илисаром.
Да еще и Агнер Одноглазый за полмесяца в Киеве приучил весь дом говорить «хабиби»!
Однако благодаря собственному опыту Торлейв без удивления слушал Хельмо, у которого смешались в голове родное саксонское наречие, выученное от кого-то западно-славянское и еще латынь, достояние образованных людей при Оттоновом дворе.
– Так для чего ты приехал?
– Приехал он узнать, не перебьют ли их всех, как они только в Киеве покажутся, – вместо Хельмо ответил Станимир.
– Их всех? – Торлейв едва не подпрыгнул. – Вас много?
Дернул головой – оглядеться; трое его бережатых тоже привычно бросили взгляды по сторонам, двинув руки к рукоятям ударных ножей (более серьезного оружия на гуляниях, конечно, ни у кого не было).
– Здесь пока я один! – Хельмо показал палец. – И в доме у Станимира мой слуга, Куно. Остальные ждут на Моравской дороге, в двух переходах отсюда. Нас четверо: я и Рихер из королевской канцелярии, диакон Теодор и аббат Гримальд. При нас десять слуг.
– И куда вы с таким воинством?
Аббат, да еще диакон! Уж не желает ли Оттон, после недавнего посрамления епископа Адальберта, снабдить Русь новыми учителями веры! Но уж в этот раз его о том не просили.
– Мы имеем посылание от… господина нашего Оттона к королям Ругии – Хелене и сыну ее Святославу. Но пока об этом знаете лишь вы двое. – Хельмо доверительно взглянул на Станимира и Торлейва. – Досточтимый епископ Адальберт не встретил здесь доброго приема и на обратном пути едва не погиб, мы не можем верно знать, хорошо ли встретят нас… и не прикажут ли убить или заковать. Опасаясь беды от народа либо правителей, решили мы сперва разведать и заручиться поддержкой… как гости и послы, кого Бог велел оберегать.
– Не думаю, чтобы кто на вас с дубьем кинулся, – с сомнением ответил Торлейв. – Вспоминают вас, немцев, это да. Но это не мне решать. Это нужно…
Он еще раз огляделся, уже с новым чувством, зная, кого ищет.
– Будь так добр, амикус меус, чтобы пойти к королеве Хелене и склонить ее благосклонно принять нас. Мы не оставим без подарков и ее, и ее сына, и, разумеется, тебя, ради твоей дружбы. Господин наш Оттон больше прежнего желает дружбы и мира с ругами и снабдил нас в достатке… доводами, чтобы подкрепить их. У нас очень, очень важные вести для королевы Хелены, клянусь санкти[24] Вальпурга фон Айхштетт!
– Важные вести? – Торлейв пристально взглянул в его встревоженные светло-карие глаза, но тут же отвел взгляд. – Хорошо. Я пойду к коро… к княгине и скажу ей о вас. Завтра утром… или к полудню ближе, как отдохнут. Сейчас возле нее лишних ушей слишком много. Да и не дело на гулянии ее заботами томить.
– Благодарю тебя! – с облегчением ответил Хельмо. – Гратиас тиби аго![25] И Део гратис[26], что послал мне такого верного друга в этой далекой и опасной для христиан стране!
Глава 4
Слово свое Торлейв сдержал и назавтра еще до полудня отправился к старшей княгине. Однако, увидев его у себя в избе, Эльга ахнула и прижала руку ко рту. Опрятной чистой одежде племянника явно противоречило разбитое лицо.
Поклонившись, Торлейв выпрямился, и Эльге бросилась в глаза кровавая ссадина через бровь, едва засохшая, такая же ссадина на переносице, возле другого глаза багровый синяк, не считая мелких ссадин. По несколько неловким, осторожным движениям было видно, что под одеждой кроются ушибы. Разбитые костяшки пальцев говорили сами за себя.
Сидевший здесь же Мстислав Свенельдич негромко, выразительно просвистел.
– О Пантократиос Теос![27] – Эльга подалась вперед. – Тови, что с тобой?
Торлейв слегка поморщился, насколько позволяла разбитая бровь:
– Безделица. Не о чем говорить.
– Это они вчера на ночь глядя с парнями порезвились, – сказал Мистина. – Я сам уже ушел, мне Велько рассказал. Он тоже расписной пришел, но не настолько.
– С какими парнями?
– А с Игморовой братией. – Торлейв взглянул Мистине в глаза, без слов обращая к нему просьбу держать свою осведомленность при себе.
– Для этого была причина? – Эльга опять посмотрела на Торлейва, нахмурившись, смарагдовые ее глаза сердито сверкнули.
Что приближенные Святослава не любят ее собственных ближиков и между ними порой случаются мелкие и крупные стычки, для Эльги новостью не было. Но при виде разбитого лица Торлейва в ней загорелся материнский гнев и жажда наказать обидчиков.
– Нет, госпожа. Одна удаль молодецкая. Но я пришел тебе сказать о деле поважнее. Хорошо, что
