— накидывается отчим на пасынка. — И сними наушники наконец, когда с людьми разговариваешь!
— Себя лучше повоспитывай! — огрызается Никита. — Тебе Венди даже и не нравилась! Как ты на нее орал, когда она мокасины твои вонючие сгрызла!
— Ничего не вонючие, новые совсем итальянские мокасины! И я всегда дверь в гардеробную закрываю, не знаю, кто там шлялся и зачем!
— Так, хватит! — восклицает Алевтина. — Я этого щенка купила, чтобы у вас у всех появилось общее дело и вы наконец перестали бесконечно между собой собачиться! А вы что устраиваете⁈ Нет бы поддержать друг друга! Сил моих больше нет! На работе дурдом — главбух без предупреждения вышла на пенсию и уехала в Аргентину, поди найди нового надежного человека! Прихожу домой — а тут вы с вашими склоками!
Младшие дети с новой силой начинают хныкать. На меня накатывает горячая волна головной боли — слишком высокая концентрация слез вокруг за последние сутки.
— Пожалуй, у меня больше нет вопросов.
Ни черта я не выяснил, но явно от этой семейки сегодня толку больше не будет. Да и от меня, если начистоту.
Никита выходит провожать меня к воротам, хотя вроде они автоматические и открываются с пульта.
— Пожалуйста, не надо больше приезжать, — тихо говорит он. — Не найдете вы Венди. Только малышню зря расстраиваете.
— Почему ты так думаешь? Если щенок нашел укрытие, он может быть еще жив. А может, его кто-нибудь приютил.
— Нет. Говорю же, не надо больше искать…
— Да что случилось? Говори прямо.
Парень молча качает головой. Черт, холодно стоять на ветру…
— Если ты хочешь, чтобы я прекратил расследование, объясни мне, почему его следует прекратить.
— Потому что… ну, в общем, нет больше Венди.
— Ты знаешь, что с ней случилось?
— Женечка с ней случился. Отчим мой. Со всеми нами он случился, а с Венди — больше всех. Короче, мы в Италию в марте собирались поехать. Вместе, всей нашей большой счастливой семьей, — мальчик криво усмехается. — Мать билеты взяла, гостиницу забронировала. А потом выяснилось, что с Венди в салон самолета нельзя, а в багаже везти — стремно. Малышня без нее отказалась ехать, вот мать и намылилась сдавать билеты. А Женечка уже губу раскатал, как он по еврораспродажам будет гулять с маминой кредиткой. Своих-то денег у него ни шиша.
— И куда, по твоей версии, он мог деть собаку?
Мальчик хмуро смотрит в сторону:
— Я сам видел, как он пытался утопить Венди в бассейне. Бросал ее туда, она барахталась… Я вошел, и он тут же нырнул за ней, будто просто играл.
— Почему ты не рассказал матери?
— Да что ей расскажешь… Она кипятком писает от этого пижона. Ничего плохого о нем и слышать не хочет. Так что вы уезжайте, пожалуйста. Честное слово, нечего тут искать.
В машине включаю печку на максимум и все равно долго не могу согреться. Ну и семейка… На работу сегодня больше не поеду. Хватит уже, наработался.
Меня ждет моя собственная семья.
* * *
— Мам, сваргань мне кофейку, а? — гундит Олег.
Мама вскакивает со стула и бежит к кофе-машине. Я вскидываюсь:
— Да ты офонарел, Олежа! Сам жопу от стула оторвать не можешь? Тебе же не три года!
Брательник обиженно надувает губы. Мама, как всегда, вступается за него:
— Олег еще не до конца поправился. Мне совсем не трудно поухаживать за больным ребенком, Сашенька. Наоборот, приятно… я снова чувствую себя нужной.
— Мама, Олег не ребенок! Здоровенный лось, на нем пахать можно. И он никогда не повзрослеет, если ты так и будешь вокруг него кудахтать…
Злюсь не столько на Олега, сколько на самого себя. Весь последний год я себе внушал, что как только верну брата домой, все тут же станет хорошо — само собой, неким волшебным образом. Это будет счастливый конец нашей истории, мы все заживем долго и счастливо. И я совсем не учел, что чудесное спасение Олега не решит тех его проблем, которые и создали эту ситуацию. Нет, играть в компьютер он перестал, но в остальном так и остался расхлябанным, беспомощным великовозрастным дитятком. Можно вытащить человека из-за грани бытия, почти что с того света, а вот изменить — невозможно. Тут одинаково бессильны и Дар, и свобода от Дара, и вся королевская конница, и вся королевская рать.
— Ой, я же ужин Феде не приготовила, — подхватывается Оля. — Простите меня, совсем голову потеряла, как Саша вернулся… Так что я поеду домой сейчас, вы уж не обижайтесь…
Встаю:
— Отвезу тебя. Денек тот еще выдался, домой пора…
— Сколько Феде лет, девять? — встревает Олег. — А, десять уже? И что, он сам себе яичницу пожарить не может?
— Кое-кто и в двадцать семь для себя сделать ничего не может!
Да что это с Олегом? Ревнует к Федьке, что не он теперь baby of the family — малыш в семье?
— А я так надеялась, что вы не будете больше ссориться… — качает головой мама.
Открываю рот, чтобы ответить, что я ни с кем не ссорился, это Олежа берега путает. Но Оля уже в прихожей, надевает сапожки, и я выхожу, чтобы подать ей дубленку. Самый тяжело больной в мире Олег, естественно, не удосуживается проводить брата, вернувшегося с секретной миссии по защите Родины. Ничего я, правда, за эти полтора месяца не защитил, бездарно казенные харчи проедал; но об этом-то я никому не рассказывал — секретность.
Надо, конечно, с Олегом поговорить по душам. Как он себя чувствует после всего, чем думает дальше заниматься… ну и так, что вообще произошло. Поиски свободных от Дара идут по всей стране, наверняка найдут кого-нибудь, и Олег окажется не особо нужен Штабу. Конечно, смотря сколько и кого найдут… Но ведь почти кто угодно полезнее,
