чайник. Рядом с ним стояло три чашки. Миша собирался приготовить чай и для Лены. Он всегда был заботливым.
Тугой узел образовался у меня в районе солнечного сплетения. Из-за него я даже вдохнуть нормально не могла.
Без двадцати двенадцать на часах. Я сглотнула.
Миша залил кипятком чайные пакетики и только тогда обернулся ко мне.
— Какую проблему ты должна решить, Настя?
Не Настенька, не милая, не малышка. Мое обычное имя. Он меня так никогда не называл. Боже. Боже…
— И кому на самом деле вчера ты думала, что открывала дверь?
Я знала, к чему он ведет. Он думает, что я с Сашей… Прикрыла глаза, чтобы не выдать смятения, в которое он меня поверг. Неужели он действительно считает, что я могла бы? Могла бы… после того, что между нами происходило? Могла бы, оставив Мише часть своей души, отдав ему сердце, быть с другим?
«Реши проблему, иначе я за себя не отвечаю», — снова пронеслись в голове слова, брошенные Сашей перед уходом.
Я сжала кулаки, до боли впившись ногтями в ладони. Я должна «решить проблему», я должна спасти сестру.
— Вчера ты сказала, — Миша вдруг оказался совсем близко от меня, на расстоянии вытянутой руки, а тон голоса его смягчился, — будто не знала, что будет настолько тяжело.
Я опустила глаза и закивала.
— Очень… — сдавленным голосом проговорила. — Очень… тяжело.
— Мне тоже тяжело. Может быть, даже тяжелее, чем тебе. Но я никогда не поддался бы на легкие деньги, Настя.
Голос звучал нарочито спокойно, но каждое слово хлыстом разрывало внутренности. Вот как он обо мне подумал. А я даже слова не смела сказать в оправдание.
— Я видел в мусоре контейнер от роллов. Это от него, да? Его ты вчера ожидала увидеть за дверью. Видел, в каком дорогом костюме пришел этот чувак, мне на такой долго копить. И видел через окно, на какой машине он уехал, — Миша покачал головой. — Я — твоя проблема, да, малышка? — горечь в его тоне можно было есть ложкой, такой густой она казалась.
Я вскинула на него глаза. Умоляющие. Что-то внутри меня прямо в тот момент разбивалось, трескалось. Это я разваливалась на части. Осталась только внешняя оболочка, а внутри — просто гора острых осколков. По щекам поползли две горячие капли. Как же мне хотелось рассказать ему всю правду! Рассказать, выплакать это горе, эту боль, дать Мише за меня все решить. Но именно поэтому я и не могла позволить себе что-то рассказать ему.
Если он узнает, то обязательно захочет разобраться, в чем дело. Захочет понять, как так произошло. И, конечно же, не допустит, чтобы Саша меня вот так бессовестным образом шантажировал. А я понимала, что это приведет в конечном счете к тому, что мой Миша, мой самый любимый мужчина в мире, без которого я жизни не представляю, в один из дней исчезнет, как тот неизвестный парень, который попытался изнасиловать Лену. В том мире, в котором теперь живет и вертится Саша, все именно так и происходит. Люди исчезают, словно их и не было.
Эта мысль пощечиной ударила меня и отрезвила. Руки и ноги заледенели. Но вместе с тем голова стала гораздо более ясная. Я четко поняла: если хочу, чтобы Лена жила спокойно и Миша был в порядке, пусть и с разбитым сердцем, я должна сделать так, чтобы он поверил, будто я повелась на богатого. А что будет со мной — дело десятое. Главное, что мои любимые люди будут в безопасности.
— Прости… — прошептала я, не в силах больше смотреть на Мишу. Было невыносимо стыдно вот так врать ему, пускай даже и во спасение.
Он больше ничего не сказал. В полной тишине надел футболку, подхватил свою сумку, натянул поношенные кроссовки и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
А я так и стояла посреди кухни, глядя на эти три чертовы чашки, из которых еще поднимался пар, а чайные пакетики всплыли, словно три мертвые рыбы брюхами вверх. Внутри я тоже ощущала себя пустой и мертвой. Вот и все.
Вот и все… Моя сказка длиной в два года закончилась.
* * *
Проплакав в ванне около получаса, я снова умылась, вытерла лицо полотенцем, нанесла увлажняющий крем на бледную кожу, на распухшие веки и, напоследок окинув себя беглым взглядом в зеркале, запретила думать о Мише. Запретила так строго, как только могла. Иначе — только в петлю. А я хотела жить. О, как я хотела жить, несмотря ни на что!
Вышла из ванной опустошенная, вся какая-то внутри полая, будто ненастоящая. Будто я только картонная оболочка. Я ощущала себя пиньятой, которую дети разбивают битами на праздниках. Только внутри меня были не конфеты и другие сладости, а мертвые бабочки, которые когда-то порхали в животе от каждого слова, от каждого взгляда Миши.
Меня загнали в угол, мне не оставили выбора. Но я сама разбила свое счастье. Вот этими самыми руками. Посмотрела на чуть подрагивающие ладони и скривилась. Все. Хватит. Я живу дальше. Я должна. Хотя бы ради Лены.
Сестра, увидев меня, изменилась в лице. Все время, пока я договаривалась сама с собой в ванне, с Леной занималась Виктория. Кажется, моя сестренка наконец приходила в норму. По крайней мере, она сразу же считала мои эмоции, хотя я и старалась ничего не показать.
Лена не вмешивалась, но я была уверена: она все поняла.
— Насть? — она подошла и взяла меня за руку.
— Что? — постаралась натянуть улыбку.
— Все так плохо?
— С чего ты взяла?
Я пыталась контролировать глаза, но понимала, что на них тонкой непролитой пленкой выступили слезы.
— У тебя вид такой же, как был, когда бабушка умерла. Это из-за Миши, да?
А ведь она права. В тот момент я ощущала ту же горечь утраты.
— Мы расстались, — глухим голосом сообщила я. — Очень… Очень тяжело поддерживать отношения на расстоянии.
У Лены расширились глаза.
— Насть… — с придыханием сказала она. — Это Саша тебя… заставил?
Ну вот, ничего-то от нее не скроешь… Моя маленькая догадливая сестренка. Но я не могла повесить на ее совесть еще и этот грех. Просто не могла. Я всегда была сильнее морально. Я не сломаюсь, но она может. Все что угодно сейчас может стать для нее той последней соломинкой, которая переломит спину верблюда. Заставила себя запихать все эмоции под железный замок и выкинула ключ подальше.
— Ленок, ну не говори ерунды. Зачем это Саше?
— Ну, все знают, что он на тебя уже давно запал.
— И
