и уже вполголоса шепнул Санычу что-то коротко на ухо. Я не расслышал, хотя слух как и зрение у меня тоже на удивление обострились. Так, словно мне кто-то тщательно промыл уши, вычистив всю серу.
«Коробочка», на которую меня сфотографировали, внезапно завибрировала в руке у погранца. Саныч посмотрел на экран, светящийся ярко, как от карманного телевизора. Застыл на мгновение, всматриваясь в то, что на нём появилось.
Затем поднял голову и, не скрывая удивления, сообщил своему напарнику:
— Ага… вот. Есть такой — Агафонов Афанасий Александрович, капитан военного катера. По базам и вправду бьётся. И тоже до семидесяти лет служил… — Саныч запнулся.
Он ещё раз глянул в экран и уже совсем другим тоном, почти ошарашенно продолжил:
— Только он… уже, типа, тридцать лет как на тот свет отошёл. А сейчас бы ему вообще было сто лет. Столько не живут, Саныч.
У меня перехватило горло, и я закашлялся. Тридцать лет?
Да это же… какая-то дикая чушь. Какие, к чёрту, тридцать лет? Я сегодня только стоял на палубе собственного катера и видел взрыв. Нет, не просто видел. Я его и произвёл.
Может быть, пограничник что-то не так прочитал — или база у них какая-то порченая? Ну да, что-то не то по запросу подсунули, или просто совпадение фамилии. В принципе, и не такое бывало — тем более, раз так быстро сработали, значит, торопились. Да и бардак в документах после развала Союза теперь такой, что сам чёрт там ногу сломит. Раньше-то всё было централизовано, а теперь что, каждый начал тянуть одеяло на себя.
Спокойно… Если база пишет одно, а я совсем другое, то есть вполне жив — значит, ошибка в базе. И точка.
Пограничники начали переговариваться между собой. Они, похоже, были уверены, что я слышу только половину слов. Ошибались.
— Короче, дед странный, — сказал Саныч. — Но явно не опасный. Надо его на берег отправлять, а дальше пусть уж полиция разбирается.
— А командир чего? — спросил второй.
— Командир от этого руки умыл. У него своих проблем хватает. Сказал: доставить живым, передать полиции и закрыть вопрос. Значит, так и сделаем.
Ясно… Любой нормальный командир постарался бы убрать ответственность с плеч. Это я понимал лучше них. А вот слово «полиция» удивило даже больше, чем любые разговоры о моей смерти тридцатилетней давности.
Полиция… Не милиция и даже, блин, не дежурная часть!
И, наверное, вот теперь-то я окончательно понял, что я оказался не в своем времени. Я вдохнул, концентрируясь. Ладно, вводные понятны — теперь главное не суетиться.
Сначала надо осмотреться, понять правила игры. Пограничники уже считают меня чудиком — так и хорошо. Им и прикинусь, пока не разберусь, что за мир вокруг и где я вообще очутился.
— Может, его как-то обездвижить? — вдруг предложил Саныч, поглядывая на меня с подозрением. — Хрен его знает, что деду в голову стукнет. Может, он буйный.
— Да какой он буйный, — фыркнул Кирилл. — Он же старый, тронь его — и на хрен рассыплется. Я не хочу потом перед командиром краснеть! Скажут, со стариком сладили…
— Товарищ капитан советского флота, — уже с насмешкой обратился ко мне старший погранец, — ты ж не будешь тут нам чудить?
Я повернул голову, посмотрел на него спокойно.
— А ты у меня не спрашивай, товарищ лейтенант. Делай, как по уставу положено.
Погранец аж дёрнулся. Видно было, что он не ожидал услышать от дрожащего мокрого старика стройный, чёткий армейский ответ.
Меня же такое раздражало куда сильнее, чем любые наручники, которые они придумали бы нацепить. Потому что офицер, который не знает, что делать — это бардак. А бардак в армии опаснее любого врага. Когда устав кладут под задницу — гибнут корабли, экипажи. А иногда и целые страны.
Кстати, вот еще что… а если весь взрыв просто собираются замять? Меня, к примеру, хотят подвести под «старческий маразм», чтобы удобно закрыть дело?
Очень удобная схема — списать всё на чудика. Ну а что, написать в отчёте, что капитан сбрендил — и все довольны. В Москве такие «специалисты» по красивым бумагам сидят пачками; пороху ни разу не нюхали, зато умеют закопать любую правду под тонной официальной мути. Именно такие, между прочим, развалили Союз. Эх, страна была огромная, а рухнула — пух! — тихо и быстро, как старый, отслуживший свое мост.
Но мои подозрения окончательно рассыпались пеплом в тот момент, когда в очередную раз Саныч поднял рацию.
— Сегодня двадцать пятое августа две тысячи двадцать шестого года, в водах… — заговорил он.
Дальше я уже не слушал. Тем более, что Саныч вышел из каюты.
Две тысячи двадцать шестой, значит. Если верить его словам, то действительно получалось 30 лет спустя. Я сглотнул, проглатывая вставший поперек горла ком, и перевёл взгляд на оставшегося погранца.
— Дай-ка фото глянуть, — попросил я.
— А ты забыл, как выглядишь? — ухмыльнулся он.
Молодой, который сначала мне выкал, теперь решил окончательно, что я сбрендил, и начал мне тыкать. Если псих, то можно без уважения, выходит.
Но я посмотрел на Кирилла так, что ухмылка моментально у него увяла, и вопросов больше не последовало. Погранец протянул мне свой странный блестящий аппарат, и я увидел на экране чёткое цветное изображение.
На снимке был я.
Помятый, бледный, с не самым здоровым видом, что неудивительно, учитывая, где меня только что нашли.
Но это был именно я, такой же, каким был утром дня, когда всё… произошло. Полностью, до последнего штриха. Даже маленький порез у скулы — это я с утраа побрился не очень удачно.
— Чего, дед, себя не узнаёшь? — хмыкнул Кирилл, но на этот раз уже неуверенно.
Я ничего ему не ответил. Молча вернул коробочку в его ладонь. И в этот момент почувствовал, как катер меняет ход. Пошла лёгкая вибрация корпуса, привычное рычание двигателей. Похоже, что мы взяли курс на берег.
Ладно. Ладно. Теперь хотя бы понятно, почему на море не осталось никаких следов взрыва. Тридцать лет прошло.
Тридцать, мать их, лет.
За тридцать лет, между прочим, целая страна, наш Советский Союз, успела при Брежневе превратиться в государство стабильное, сильное, которому половина мира могла только завидовать. А вторая половина — ненавидеть. И вот теперь, выходит, прошло ещё тридцать. Неудивительно, что моё дельце с катером растворилось так же, как следы на воде.
Все это, конечно, не поддавалось логике. Вообще никакой.
Правда, тут же я решил, что ломать голову над этим прямо сейчас не стану. Тут происходит явно нехилый перелом всей моей реальности, и разбираться с этим
