— Дозвольте, я попробую.
Никто не посмел ей препятствовать, а когда из лёгких утопленницы вместе с сильнейшим кашлем брызнула вода, присутствующие дамы восторженно зааплодировали юной героине. Вскоре выяснилось, что она спасла жену очень известного в столице патологоанатома Георга Шорта. Это был очень богатый и влиятельный господин, кроме того, он был очень набожным и благодарным человеком. Шорт не поленился навести справки о маленькой спасительнице своей драгоценной супруги и, узнав, в каком невыгодном положении она оказалась вследствие неожиданной кончины своей тётки, договорился с банным начальством о переводе девочки на работу в своё похоронное ателье.
Годы спустя, Софья Георгиевна частенько с улыбкой вспоминала, как после «царских» покоев Сандунов, ей жутко было очутиться в мрачных полуподвальных казематах похоронного дома «Шорт и сын». К счастью, её новый хозяин оказался человеком мудрым и мягкого нрава. Очень тактично приучал он девочку к своему специфическому ремеслу. Достаточно сказать, что только через год пребывания в семье Шортов Софья решилась впервые войти в мертвецкую, где временно хранились трупы богатых клиентов фирмы.
Одно было плохо в Георге Яковлевиче (так величали мастера москвичи на русский манер, на самом деле его отца звали Якобом) — слишком уж он робел перед состоятельными и именитыми клиентами и готов был вести себя на лакейский манер только бы заполучить от них очередной выгодный заказ. Но по мере укрепления репутации похоронного мастера нужды в подобном угодничестве становилось всё меньше.
Правда, было время, когда у Шорта водились в Москве конкуренты, пытавшиеся оторвать от него часть богатой клиентуры. Однако, никто долго не выдерживал в борьбе с ушлым иноземцем. Дело в том, что Шорт прибыл в Россию всего с несколькими купюрами в кармане, но с фантастическим капиталом в голове — рецептом чудесных эликсиров, на века сохраняющих человеческую плоть в том состоянии, в котором она находилась на момент отхода её души в вечность. Секрет этих растворов, как и особых процедур бальзамирования, в роду Шортов оберегали с особым тщанием и передавали от отца к сыну в качестве самого дорогого наследства. Выходец из Богемии Георг Яковлевич уже в третьем поколении занимался тем, что бальзамировал тела умерших купцов и аристократов. Обычно родственники состоятельного покойника желали, чтобы умерший имел хороший вид во время траурной церемонии. В этом случае Шорт с помощниками проводили над трупом необходимые косметические действия с использованием несложных процедур временного бальзамирования.
Но особенно популярны его услуги были именно среди купеческого сословия. У денежных мешков Москвы считалось особенным шиком заказать для себя или для члена своей семьи бальзамирование по первому классу, то есть чтобы любой потомок славной фамилии всегда мог посетить родовой склеп и взглянуть сквозь слюдяное оконце на нетленный лик почтенного основателя торгового дела. Некоторые «хозяева жизни» доходили до абсурда в своём стремлении вечно контролировать созданную ими при жизни империю. Так однажды к Шорту пожаловал знаменитый на всю Россию лесоторговец и судовладелец Алексей Ильич Баранов. Слава его была особенная. В обеих столицах он слыл большим оригиналом, не признающим никаких общественных ограничений. Например, Алексей Ильич устроил свой московский дом на манер дворца какого-нибудь восточного владыки с собственной мечетью и выписанным из Казани муллой, личным сералем и тремя дюжинами наложниц в нём. Когда же слух о противном православной вере гареме дошёл до московского полицмейстера и тот пожаловал к купцу с инспекцией, Баранов, и глазом не моргнув, оскорблено отвечал:
— Так ведь врут же безбожно, подлецы-завистники, Ваше Превосходительство! Должно быть супостаты по торговой части напраслину на меня возводят. Хотят детишек моих по миру пустить, а промысел мой к рукам прибрать. Чтобы я — природный русак и христьянин, да такой мерзостью занимался!. — А что же это за женщины, любезный, у тебя в доме проживают в количестве тридцати двух штук? — интересовался немного смущённый генерал.
— Так работничают они у меня — по пошивочной части. Народ в основном мусульманский, так я им из сочувствия даже батюшку по их вере выписал и храм выстроил. А пачпорта у них — всё чин по чину, могу показать, если желаете. Вы бы сами их допросили, Ваше Превосходительство, да по-нашему они не слишком разумеют, одно слово — азиатчина!
Так и сошли с рук Баранову его восточные забавы, как и многие другие чудачества. И вот однажды вздумалось этому самодуру заказать лучшему похоронных дел мастеру вечную жизнь для своего обожаемого тела.
— В бессмертную душу я не верую, — объяснял Шорту Баранов, — так пускай хоть брюхо моё продолжает править после моей кончины. За зря что ль я его столько лет набивал у «Тестова»5 и в прочих первостатейных трактирах и ресторациях. Только красненькими ассигнациями за стерляжью уху и кулебяки расплачивался. И не для того я из босяков в миллионщики пробивался, чтобы родня за мой счёт по ресторациям и шикарным публичным домам свинствовала. Желаю, чтобы мне ещё триста лет уважение оказывали! А нето шишь им с маслом вместо моих капиталов!
Надо сказать, что на разговор к патологоанатому купец пожаловал из «Славянского базара», где до этого славно кутил в течение нескольких дней. Видно в затуманенном состоянии ему было легче обсуждать тему собственной кончины. Софья случайно присутствовала при этом разговоре, так как происходил он не в кабинете хозяина фирмы, как это было обычно заведено, а в салоне гробов, куда купец буквально ворвался с улицы. Вид Баранов имел живописный: с багровой рожей, с налитыми кровью дикими глазами, мрачно и тускло блуждающими по окружающей его обстановке, волосы всклокочены и грязны, борода колюче топорщится в разные стороны, а когда-то великолепный фрак сильно испорчен купанием в ресторанном фонтане. Вдобавок в похоронный салон купчина пожаловал с литровой бутылкой коллекционного французского шампанского, к которой по ходу разговора периодически прикладывался, поправляясь после затяжного загула, а в остальное время ставя её на близстоящий десятитысячный гроб красного дерева. Когда же приказчик Шорта попытался вежливо подложить под бутылку салфетку, чтобы не портилась полировка дорогого товара, Баранов грозно рыкнул на него:
— Кыш, рабская твоя харя!
— Так, значит-с, вы изволите заказать полное сохранение своего тела с применением мэмфиского эликсира? — угодливо поинтересовался Шорт, чуть ли не потирая от удовольствия руки.
