Болито с Дансером примостились у бакборта, рядом с открытым окном, и искали глазами, чем бы подкрепиться. Но если кают-компания и предлагала собравшимся достаточно места, то явно не была настроена сделать пребывание гостей более комфортным. В течение большей части дня, пока «Горгона» и ее консорт медленно шли под умеренными парусами, Болито и Дансер волновались и строили догадки о предстоящих событиях и своей роли в них. В конце концов пришла шлюпка, чтобы доставить их на «Горгону», а помощник боцмана, Фоум, напутствовал их словами, в которые вложил столько издевки, сколько осмелился: «Полагаю, я смогу здесь управиться до вашего возвращения, юные джентльмены». Он десять лет прослужил на флоте.
Теперь они, как и остальные мичманы — народ, на который лейтенанты и офицеры морской пехоты демонстративно не обращали внимания, — ждали, не сводя глаз с двери, расположенной за стволом бизань-мачты, пронизывающей корпус от палубы юта до самого киля. Это походило на то, как в театре ждут появления главного героя, или как ожидают того момента, когда суд присяжных займет свое место и начнется процесс. Болито в очередной раз окинул взором кают-компанию. Конечно, она не шла ни в какое сравнение с апартаментами наверху, но в сопоставлении с мичманским кокпитом[5] и констапельской[6] казалась дворцом. Даже скрытые за дверцами каюты больше напоминали комнату, чем шкаф, позволяя предположить, что их обитатели могут пользоваться преимуществами уединения и права на личную жизнь. Стол и добротные стулья располагались свободно, а не жались к искривленной и зачастую влажной стене, образованной бортом на орлоп-деке.
Обернувшись, он перевесился через подоконник. Пена, расходящаяся из под пера руля, была розовой в свете лучей заката, дорога из миллиона танцующих зеркальных пузырьков тянулась к нему от самой линии горизонта. В такую минуту в голову не шли мысли о смерти и опасности, о человеке, зверски убитом на той самой красавице-баркентине, что идет с подветра от «Горгоны». Еще пара лет, и он станет полноправным обитателем такой же кают-компании, как эта, подумал Болито. Еще один шаг вверх по лестнице.
Тут Ричард услышал шарканье ног и быстрое восклицание Дансера: «Идут!»
Верлинг вошел первым и придержал открытой дверь, чтобы капитан Бивз Конвей мог войти, не расцепляя соединенных за спиной рук.
— Желающие могут садиться, — произнес Конвей, подойдя к столу.
Болито с любопытством следил за ним. Даже в окружении лейтенантов, уоррент-офицеров и мичманов капитан, казалось, был отделен от всех пропастью. На нем был гладко отутюженный синий мундир, белые отвороты и золотые пуговицы которого будто только что покинули мастерскую лондонского портного. Бриджи и чулки также являли собой образец чистоты и аккуратности, а волосы, собранные на затылке, были элегантно перехвачены лентой. Большинство мичманов приберегало такие ленты для особых случаев. К примеру, спадающие на плечи длинные черные волосы Болито были перевязаны куском тонкого линя.
— Внимание, — рявкнул Верлинг, — капитан будет говорить.
Создавалось ощущение, что вся кают-компания затаила дыхание, так что обычный шум моря и ветра, раздающийся время от времени скрип баллера руля за окнами кормовой галереи, усилились, казалось многократно, и Болито пришла вдруг в голову мысль, что они проплыли вот так четыре тысячи миль, не имея даже представления, зачем делают это.
— Я собрал вас всех здесь, — спокойно начал капитан, — чтобы сберечь время. Когда я закончу, вы разойдетесь по местам и передадите все своим людям собственными словами. Гораздо удобнее, чем произносить красивую речь с квартердека, как мне думается. — Он прочистил горло и посмотрел на лица заинтригованных слушателей. — Полученные мной приказы велят отвести корабль к западному побережью Африки и осуществлять патрулирование, а при необходимости произвести высадку десанта из моряков и морских пехотинцев. В последние годы у этих берегов наблюдается угрожающий рост пиратства, много кораблей было сожжено или исчезло.
В его голосе не было ни намека на волнение, что вызвало удивление у Болито: неужели можно быть таким спокойным? И это когда столько миль уже пройдено, еще больше надо пройти, когда нужно беспрестанно заботиться о здоровье и дисциплине буйного экипажа, когда не знаешь, что ждет тебя в конце путешествия. Командовать кораблем не так то легко, как ему представлялось раньше.
— Несколько месяцев назад Адмиралтейство получило сведения, — продолжал Конвей, — что некоторые из пиратов устроили себе базу на побережье Сенегала. — На мгновение взгляд его обратился на кучку ерзающих мичманов. — Которое, мистер Тернбулл не даст мне соврать, находится сейчас в тридцати милях с подветренной стороны.
Обветренное лицо штурмана растянулось в угрюмой улыбке.
— Считай, доплюнуть можно, сэр, — кивнул он.
— Ну и вот, — на этом с юмором было покончено. — Мне надлежит разыскать данное укромное местечко и уничтожить его, жестоко наказав ответственных за эти преступления.
Вопреки стоявшей в кают-компании жаре Болито поежился, вспомнив расчлененные тела пойманных пиратов, развешанные на железных кольях в окрестностях его родного Фалмута.
— Естественно, — с ухмылкой произнес капитан, — в своей неизбывной мудрости их сиятельства направили для выполнения этой задачи семидесятичетырехпушечный линейный корабль.
Штурман и некоторые из офицеров постарше сопроводили эти слова кивками и улыбками.
— Корабль со слишком большой осадкой, — продолжал капитан, — чтобы действовать близ берега, и слишком тихоходный, чтобы перехватить пиратское судно в открытом море! Теперь у нас есть баркентина, которую мистер Трегоррен именем короля провозгласил нашим законным призом.
Головы повернулись в сторону массивной фигуры лейтенанта.
— Он ознакомил меня со своими умозаключениями в отношении судьбы судна, — добавил Конвей, — и предположил, что нападавших могло испугать появление еще одного корабля. Поскольку все произошло, скорее всего, вчера, не исключено, что пираты заметили брамсели нашего корабля. Время суток было примерно такое же, и, учитывая ветер и течение, «Афины» могли запросто раствориться в сумерках, тогда как нас было все еще видно в лучах заката, как сейчас. — Капитан пожал плечами, словно устав от построения предположений. — Как бы то ни было, пираты ограбили мирное торговое судно и, без сомнения, или скормили его экипаж акулам или настолько запугали оставшихся в живых, что тем придется повиснуть на рее вместе с их захватчиками, когда мы их возьмем, а мы обязаны это сделать!
Верлинг обвел всех вопросительным взором и спросил:
— Вопросы есть?
— А с какого рода сопротивлением мы можем столкнуться, сэр? — без обиняков поинтересовался Дьюар, майор морской пехоты.
Капитан молча глядел на него несколько секунд.
— У побережья есть небольшой островок, открытый уже лет четыреста назад. На протяжении этого времени он побывал в руках у голландцев, у французов, и даже у нас. Остров хорошо защищен со стороны берега. Полосой кишащей акулами морской воды шириной в милю или около этого. — Конвей замолк, в глазах его читалось беспокойство. — Ну?
— А почему именно с берега, сэр? — застенчиво спросил Хоуп, пятый лейтенант.
Ко всеобщему удивлению, губы капитана тронула улыбка.
— Хороший вопрос, мистер Хоуп. Рад, что кто-то обратил внимание. — Он сделал вид, что не замечает покрывшего щеки Хоупа румянца удовольствия и хмурый вид Трегоррена. — Смысл прост: остров издавна служил местом сбора рабов для продажи и отправки в Америку.
Почувствовав, что среди офицеров началось беспокойное шевеление, Конвей возвысил голос:
— Работорговля — грязное ремесло, но не нарушающее закона. Работорговцы выкупают пленников у их хозяев, а тех, кто не подходит им, скармливают акулам. Это «удобство» позволяет также предотвратить попытки помочь несчастным, которых ждет ад на земле, со стороны их друзей.
