Клерк бесцеремонно усадил Болито за небольшой стол у кормового окна. Снаружи, через толстое стекло виднелось темно-серое море с чередой высоких волн, украшенных белопенными хребтами. У высокого кормового подзора «Горгоны» кружилась стайка чаек, ожидающих, когда кок выбросит за борт какие-нибудь отходы. Болито ощутил спазм в желудке. Несчастные, подумал он — немногого дождешься от кока и скаредного казначея.
До него доносились обрывки разговора капитана с Лэйдлоу, хирургом. Речь шла о пресной воде и о промывке пустых бочонков для подготовки их к долгому плаванию. Хирург был человеком с неизменным выражением усталости на лице, глубоко посаженными глазами и постоянно сутулившимся. Проистекало ли последнее от слишком долгого пребывания на маленьких кораблях или от того, что доктор слишком много времени проводил, склонившись над своими беспомощными жертвами, Болито мог только догадываться.
— Побережье там скверное, сэр, — заявил хирург.
— Мне это, черт возьми, известно, — буркнул в ответ капитан. — Я не для того веду корабль и команду к западному берегу Африки, чтобы проверить ваше умение лечить больных!
Над столом склонился клерк. От него пахло затхлостью, как от несвежего белья.
— Можете начинать делать копии этих приказов для капитана. По пять с каждого. Четко и разборчиво, твердой рукой, иначе будут проблемы.
Болито дождался, когда Скроггс отойдет, и навострил уши в направлении небольшой группы людей, окружавшей капитана. Одевая чистую сорочку и новый шейный платок, он поймал себя на мысли, что ощущение благоговения, испытанное при первой встрече с капитаном, стало уступать место разочарованию. Конвей отмел его оправдания по поводу неподобающего вида как незначительные, даже ничтожные. В воображении мичмана капитан представлялся человеком, всегда остающимся на посту, не ведающим усталости и на все имеющим готовый ответ. Но теперь, прислушиваясь к спокойному, монотонному голосу Конвея, ведущего речь о четырех тысячах миль, которые надо пройти, о предпочтительных курсах, продовольствии, пресной воде, и, в первую голову, обучении и сплочении экипажа, Болито испытывал удивление.
В этом салоне, на мгновение показавшимся ему верхом роскоши, капитан вел свою собственную битву. Ему не с кем было разделить свое беспокойство или переложить на кого-нибудь груз ответственности. Болито поежился. Этот просторный салон мог обернуться тюрьмой для любого, кто усомнится и собьется с пути. В памяти его всплыли детские воспоминания о тех редких счастливых моментах, когда ему доводилось посещать отцовский корабль, стоявший на якоре в Фалмуте. Тогда было все по-другому. Офицеры отца улыбались ему, держась в его присутствии почти подобострастно. Совсем не так, как при прошлом его представлении в чине мичмана, когда лейтенанты демонстрировали скверное расположение духа и нетерпимость.
К нему снова подошел Скроггс.
— Отнесите это сообщение боцману и немедленно возвращайтесь, — и он сунул ему в руку сложенный листок бумаги.
Болито схватил шляпу и помчался мимо большого стола. Он почти достиг двери, когда его остановил голос капитана.
— Так как, вы сказали, вас зовут?
— Болито, сэр.
— Очень хорошо. Отправляйтесь, и помните, что я сказал.
Конвей опустил глаза на бумаги и выждал, пока не закрылась дверь.
— Нет лучшего способа дать знать людям, о чем мы разговариваем, чем позволить новенькому мичману подслушивать, — бросил он хирургу.
Тот серьезно посмотрел на него.
— Полагаю, я знаю семью этого малого. Его дед был с Вольфом при Квебеке.
— Неужели? — капитан уже принялся изучать следующий документ.
— Он был контр-адмиралом, сэр, — добавил доктор.
Но Конвей был совершенно погружен в свои мысли, на лице его застыла гримаса раздумья.
Хирург вздохнул. Разве поймешь этих капитанов?
Глава 3. «Афины»
На юго-запад, потом на юг, день за днем, почти ни минуты без изнурительной работы. Пока мощный корпус «Горгоны» прокладывал себе путь из Английского канала к печально известному Бискайскому заливу, Болито его новые сослуживцы сблизились между собой, словно объединяя силы в борьбе против корабля и моря.
Он слышал как Тернбулл, штурман, заявил, что на его памяти это самая скверная погода для этого сезона, а такое утверждение из уст человека, тридцать зим проведшего на флоте, чего-нибудь да стоит. Особенно теперь, когда Болито лишился своего временного места в капитанском салоне. Маррак оправился от травмы, полученной во время первого шторма, и вернулся к исполнению своих обязанностей, поэтому Болито снова присоединялся к Дансеру в моменты, когда дудки высвистывали команду ставить или убирать паруса на фок-мачте.
Если Болито находил минутку, чтобы поразмыслить над своим положением на новом корабле, что случалось нечасто, то больше думал о своем физическом состоянии, чем о социальном статусе. Его почти постоянно мучил голод, а каждый мускул ныл от бесконечного лазания по снастям или от орудийных учений с тридцатидвухфунтовыми пушками на нижней батарейной палубе. Едва волнение и ветер немного стихли, и «Горгона» почти под всеми парусами устремилась на юг, экипаж корабля распределился по боевому расписанию: тренироваться и проливать кровавый пот, ворочая тяжелые, неуклюжие орудийные станки. На нижней палубе это было вдвойне труднее из-за командующего ей лейтенанта. Гренфелл, старший среди мичманов, уже предупреждал Болито насчет него, но по мере того, как долгие дни сливались в еще более долгие недели, пока корабль рассекал форштевнем волны на пути от Мадейры к побережью Марокко — так и не появившегося пока даже в поле зрения впередсмотрящих на верхушке грот-мачты, — имя Пирса Треггорена, четвертого лейтенанта и командира батареи самых тяжелых орудий «Горгоны», обретало новое звучание. Крупный, смуглый, с прилизанными волосами, четвертый лейтенант больше походил на испанца или цыгана, чем на морского офицера. Бимсы на темной орудийной палубе располагались так низко, что Трегоррен, передвигаясь от кормы к носу и обратно, чтобы проверить правильность заряжания и наката каждой из пушек, вынужден был постоянно кланяться. Нелегко оказалось служить под командой этого высокого, агрессивного и невыдержанного человека.
Даже Дансер, обычно неспособный думать ни о чем другом, кроме еды и сна, заметил, что Трегоррен предвзято относится к Болито. Болито это казалось странным, поскольку лейтенант был его земляком-корнуолльцем, а узы землячества, как правило, сохраняют свою силу даже в жестких условиях военной дисциплины. Из-за этой враждебности Болито всегда получал по три наряда вне очереди, а однажды был посажен на салинг при пронизывающем ветре, где и сидел, пока вахтенный офицер не приказал ему спуститься. Это было жестоко и несправедливо, но наказание открыло ему новые стороны жизни на корабле. Юный Иден принес ему банку меда, которую ему дала в дорогу мать, и хранившуюся до особого случая. Том Джехан, констапель[3] — на деле не самый приятный в общении уоррент-офицер, обедавший за перегородкой и едва ли удостаивающий вниманием молодых мичманов, — отлил из своих личных запасов большую чарку бренди, чтобы влить хоть немного жизни в окоченевшее тело Болито.
Бесконечные изматывающие парусные и пушечные учения приводили и к иным жертвам.
Еще до Гибралтара двое были смыты за борт, а один человек упал с грота-рея и сломал позвоночник о восемнадцатифунтовое орудие. Похороны были короткими, но они глубоко тронули новичков. Тело зашили в койку, привязали ядро и спустили за борт. «Горгона» тем временем резко раскачивалась под порывами северо-восточного ветра.
Дальнейшее напряжение проявлялось, словно трещины в металле. Между моряками вспыхивали ссоры по самым пустяковым поводам. Матрос огрызнулся в ответ на приказание помощника боцмана в третий раз за вахту лезть наверх сплеснивать порвавшийся конец, и был взят под стражу в ожидании наказания. Болито впервые пришлось стать свидетелем порки в возрасте двенадцати с половиной лет. Ему никогда не доставляло удовольствия это зрелище, но он знал, чего ожидать. Новобранцы и младшие из мичманов не знали.
