Она казалась такой неприступной и строгой, что я испытала большое облегчение, когда, набрав номер, она взглянула на меня, решила, видимо, что со мной можно не церемониться, и сказала совершенно другим голосом: «Ну ладно, Энни, скажи маме, я вернусь сразу после работы, я вообще-то в кино собиралась, но ты скажи, что буду самое позднее в семь».
А минутой позже она уже снова напустила на себя важность: «О да, мистер Канталуп будет очень рад видеть леди Энглдин… Да, да, он специально оставил для нее время».
Наконец раздался звонок, она встала и сказала: «Сюда, пожалуйста», и провела меня в другую комнату.
Я увидела очень худощавого мужчину, совсем молодого, с длинными тонкими пальцами, как у художника или музыканта. В одной руке он держал альбом с рисунками моделей, в другой — сигарету в мундштуке из оникса.
Еще там присутствовали две девушки, одна в очаровательном серебристом платье, а вторая — в сером, как и секретарша.
Когда я вошла, мистер Канталуп обращался к девушке в серебристом платье:
— Это просто ужасно. Пойдите немедленно в мастерскую и скажите, чтобы его распороли.
Когда девушка скрылась за голубыми портьерами, разделявшими комнату напополам, вторая, взглянув на меня, сказала:
— Это манекенщица, о которой вам писал мистер Хейвуд, а вы знаете, нам сейчас как раз не хватает блондинок.
— Да, да! — Мистер Канталуп повернулся ко мне: — Снимите шляпу и жакет.
Я повиновалась. Он долго смотрел на меня, потом встал, обошел вокруг, разглядывая мои ноги, лодыжки, руки. Он изучал меня так внимательно, что я подумала: вот сейчас он откроет мне рот, чтобы осмотреть зубы, как это делают, когда покупают лошадей.
Наконец он заговорил:
— Кто вас причесывает? Это чудовищно, вам нужно немедленно заняться прической. Идите к Франсуа, скажете, я прислал. Он должен поискать для вас индивидуальный стиль. Как вас звать?
— Линда Снелл, — отвечала я.
— Не годится! — воскликнул он. — Фамилию надо постараться забыть. «Линда» звучит неплохо, могло быть и хуже… Займитесь ею, — сказал он девушке в сером.
Я взяла шляпу и жакет и направилась за ней.
Когда мы вышли, я спросила:
— Значит, меня приняли?
— Ну конечно.
Когда она сказала, что я буду получать четыре фунта в неделю, мне чуть дурно не сделалось от радости. Я и понятия не имела, что манекенщицам так много платят.
Мы направились к Франсуа. Он столько времени причитал по поводу моих волос, что я почувствовала себя преступницей, и все потому, что сделала завивку. Он уложил мне волосы абсолютно гладко, только над ушами оставил локоны и еще ряд завитков на затылке, ближе к шее, а на лбу низко срезал и расчесал на пробор. У меня появилось странное чувство, когда он закончил, однако должна сказать, что новая прическа очень мне шла и совершенно изменила мою внешность.
Но хотя мистер Канталуп и напугал меня, это было не так страшно, как встреча с девушками на следующее утро.
Когда я вошла, все они сидели либо в чудесных кружевных комбинациях, либо в шелковых халатах, которые надевали между сеансами.
Они лениво болтали между собой, вставляя совершенно незнакомые мне словечки, и у меня возникло такое чувство, как в мой первый день в монастыре много лет назад, как будто я здесь посторонняя, совершенно чужая и мне никогда не стать своей.
Но уже неделю спустя я поняла, что у них такая манера, потому что они очень устают, а многие к тому же морят себя голодом, боясь пополнеть. Мистер Канталуп без сожаления уволит любую, кто увеличит бедра или талию хоть на дюйм.
Они все изводились от зависти, что я могу есть сколько угодно и не полнеть. Чаще всего разговоры между манекенщицами велись о диетах, позволяющих сбросить фунт-другой.
Клеона из них самая красивая. Она брюнетка, и волосы у нее короткие и вьющиеся, как у греческой статуи. При всем при том она еще и графиня, итальянская. Она не виделась с мужем уже пять лет, и, хотя и называет себя графиней ди Риволи, что-то сомнительно, была ли она действительно замужем.
Я узнала ее коротенькую историю. Граф ди Риволи приезжал в Англию покупать аэростаты для итальянского правительства и задержался на три месяца дольше, чем следовало, потому что познакомился с Клеоной, влюбился и женился на ней.
Потом он уехал в Италию, и с тех пор от него не было вестей. Ее это, очевидно, мало волнует. Она пользуется огромным успехом и постоянно завтракает в «Ритце».
Каждый вечер она выезжает на какие-нибудь приемы и встречается там со всей этой публикой, чьи фотографии еженедельно появляются в модных журналах, в «Тэтлере» и «Скетче».
Бывает очень любопытно видеть наших клиенток в ателье, после того как прочитаешь об их развлечениях на балах и скачках.
Сегодня приезжала леди Мэриголд Карстэйрс. Девушки мне о ней много рассказывали; я поглядела на нее через щелочку в занавесях, на случай, если она не пожелает платья, которые демонстрирую я, и, значит, мне не представится возможность ее увидеть.
Она пользуется скандальной известностью и дает какие-то совершенно необыкновенные вечера, куда приглашает самую разношерстную публику.
Хотя леди Карстэйрс только тридцать два года, она уже сменила троих мужей, а сейчас у нее роман с одним из самых известных в стране газетных магнатов.
Сегодня ее сопровождал не он, а двое других мужчин, одного из которых, как сказали мне девушки, прозвали Крошка Спенсер, потому что он огромного роста.
Второй — ее брат лорд Глаксли, глуповатый на вид молодой человек, без подбородка, с нежной бело-розовой кожей, за что его прозвали Пупсик.
Леди Мэриголд и ее спутники все время громко хохотали, и она, казалось, не обращала никакого внимания на демонстрируемые ей туалеты. Но это впечатление оказалось обманчивым, потому что она выбрала два платья еще до того, как мадам Жан, наша распорядительница, велела мне показать белое гипюровое.
Хотя за последнюю неделю я надевала сотню платьев, каждая новая модель доставляет мне истинное удовольствие. Все они такие замечательные!
Мне теперь трудно поверить, что голубое гипюровое платье, которое было на мне в мой первый вечер в «Савойе», казалось мне элегантным.
У всех моделей Канталупа изумительные линии, такие простые и в то же время изысканные.
Я надела платье, вышла и прошлась, покачивая бедрами, как меня учили девушки, и услышала, как лорд Глаксли сказал: «Какая хорошенькая!» Леди Мэриголд повернулась к мадам Жан:
— У вас новая манекенщица? Кто она такая?
Скрываясь за черными бархатными портьерами, я услышала, как мадам Жан назвала меня, а минутой позже я получила распоряжение надеть зеленое кружевное платье.
