весь его вид был выстроен как тщательно продуманный вызов окружающим. Когда завсегдатаи поддразнивали его, он начинал так быстро моргать ресницами, словно они могли поднять легкий ветер, и, заметно переигрывая, восклицал:
— Ну что вы-и!
В этот момент его яркая одежда словно вспыхивала зловещим блеском.
«Этот человек, — как-то вечером с легкой хмельной развязностью произнес Гнездо, сидя прямо рядом с господином Гранатом, — состоит в одном закрытом клубе в Кабуки-тё[42]. Там он хранит свои странные наряды. После работы заходит, переодевается в такого вот красного монстра и идет по улицам, изображая из себя местную достопримечательность». На любые слова господин Гранат лишь повторял свое привычное:
— Ну что вы-и!
Однако стоило ему услышать, что речь зашла о его сыне, учившемся в Азербайджане, как голос его вдруг изменился. Прозвучал низко, глухо, почти сурово:
— Эй!
И в этом коротком «эй» было куда больше смысла, чем во всем том, что он говорил ранее. Кажется, истолковать это можно было так: «Мы ведь договаривались об этом не рассказывать, не так ли?» В тот миг под тяжелыми ресницами взгляд господина Граната снова стал строгим и испытующим — точь-в-точь как у банковского служащего, проверяющего баланс компании перед выдачей кредита.
— А-ха-ха, виноват! — тот, кто заговорил о сыне, быстро-быстро, скороговоркой бормотал это снова и снова.
Этот человек постоянно норовил присесть рядом, если выдавалась возможность, поэтому господин Гранат, похоже, старался всеми силами избегать Гатцу-сана. Но так уж выходило, что иногда Гатцу-сан все-таки оказывался рядом, и однажды я тоже стал свидетелем такой ночи.
Господин Гранат сидел отвернувшись и потягивал пиво из кружки, а Гатцу-сан с покрасневшим лицом пытался с ним о чем-то поговорить.
— Эй, прекрати, я сказал! — последовал внезапный окрик господина Граната.
Я не понял, что произошло. Лишь видел, как он вцепился в грудки Гатцу-сану. Голос его был совершенно низким, мужским:
— Не вздумай заблуждаться! Я так выгляжу по собственному желанию! Это мое хобби!
Господин Гранат оказался силен. Он стащил Гатцу-сана со стула, сжал его шею, словно спелый инжир. Все принялись разнимать их:
— Ну-ну, успокойтесь, полно вам!
И дело вроде бы тем и кончилось, но мне показалось, что Гатцу-сан был в шаге от того, чтобы получить по лицу. Господин Гранат злился и на нас, и на Юмэ:
— Почему вы не заступились за меня, когда мне грозила опасность?!
Даже после этих слов мы могли только глупо переглядываться. Гатцу-сан, бормоча «виноват, простите» и чуть ли не плача, покинул заведение.
Однако спустя несколько дней он появился снова. Выпрямившись во всю спину, Гатцу-сан с беззаботным видом принялся набивать щеки якитори. Но как только появился господин Гранат, он сразу же раскис и съежился, словно стараясь занять как можно меньше места. Несомненно, Гатцу-сан был человеком несгибаемой воли.
Конечно, не все завсегдатаи бара были колоритными настолько, чтобы это бросалось в глаза с первого взгляда. Большинство посетителей были одеты самым обычным образом, и, даже если они вели весьма вольный образ жизни, их внешность далеко не всегда отражала это. Все-таки, чтобы понять человека, с ним нужно поговорить.
Взять, к примеру, Наташу-сан, королеву ночного Кабуки-тё. Женщина лет тридцати пяти с прекрасной фигурой, она всегда была элегантно одета и говорила на удивление разумные вещи. Лысоватый Тамаго-сенсей[43], который был ее клиентом и, по слухам, одним из возлюбленных, тоже всегда носил галстук и выглядел как человек с мягкой, нежной улыбкой. И это неудивительно, ведь Тамаго-сенсей был учителем биологии в известной школе для подготовки к поступлению в вузы.
Эта парочка часто распивала спиртное, ведя философские беседы. Например, они могли обмениваться мнениями на тему, что такое сознание.
Если Тамаго-сенсей заявлял, что с биологической точки зрения сознание зародилось тогда, когда живые существа обрели память, Наташа-сан спрашивала, откуда же взялся инстинкт, предшествующий памяти, или можно считать инстинкт ее частью. Со стороны никто не подумал бы, что они такие интеллектуалы! Они напоминали супругов-ученых.
Без сомнения, другой ее ипостасью было то, что она, обливая голого Тамаго-сенсея воском, насмешливо произносила: «Хо-хо-хо, вот тебе награда». Как я ни пытался, совершенно не мог этого представить, но раз уж она сама так утверждала, то выходило, что глубокой ночью в другом месте она становилась тем самым человеком, который говорит: «Хо-хо-хо». Возможно, потому, что женщин среди клиентов было мало, в обращении с Наташей Юмэ казалась слегка более раскрепощенной.
Юмэ тоже часто внимательно слушала их беседы. Кивая с заинтересованным видом, она полушутя-полусерьезно шептала Наташе-сан: «Как-нибудь приходите к нам в своем самом эффектном наряде. Я угощу вас якитори».
Были и другие, ни на кого не похожие клиенты.
Мужчина по имени Хакагэ-сан[44], ярко выраженный атлет, гордился тем, что, несмотря на возраст под пятьдесят, мог запросто поднять три сложенных друг на друга ящика с пивом, в каждом из которых было по две дюжины больших бутылок. В молодости он был не особо уверен в себе, в своем теле. Однако, после того как он оказался в тюрьме за некое преступление, его сознание изменилось.
— Понимаешь, — порой заговаривал он со мной, — в тюрьме довольно много свободного времени. Делать нечего, вот я и начал качаться. Мне стало интересно, что будет с телом после пятисот отжиманий каждый день.
Эти тренировки и создали его тело, о котором он говорил: «Ну? Мое тело прямо как стальное, да?» И это преображение привело его к новой жизни после освобождения: он стал тренером в спортзале, оправдывая себя тем, что ему «просто захотелось поработать физически».
Однако, по словам Гэта-рока, Хакагэ-сан, бывало, уходил не заплатив, приговаривая: «Сегодня при себе денег нет». Конечно, это записывалось в долг с оплатой в конце месяца, но, говорят, он иногда пытался занять на покрытие этого долга у других посетителей.
— По-моему, Хакагэ-сан попался на мелком мошенничестве, — строил догадки Гэта-рок, но, видимо, Хакагэ-сан тоже хорошо разбирался в людях и ни разу не попросил меня одолжить ему денег.
Заглядывал еще режиссер театральной труппы средней руки, у которого была привычка в пьяном виде держать речи. Его самой частой фразой была: «Нынешняя молодежь не может определять эпоху».
— А почему? — спрашивали другие посетители, и Режиссер, словно только этого и ждал, поднимался. С кружкой пива в руке он обрушивал на всех свою теорию:
— Движущая сила эпохи — чистая физика. Вопрос в том, многочисленно ли это поколение. Поколение беби-бума определяет лицо времени, потому-то численность его колоссальна! Из этого получается, что следующую эпоху будут определять дети послевоенного бума. Их ведь тоже много! Вы, к примеру, Яма-тян, принадлежите к промежуточному поколению. Что бы вы ни делали, как бы ни старались, вы проигрываете по физическим
