у него точно есть скрытый смысл. Юмэ-тян рисует этих котов не просто так. Наверняка есть причина…
— С чего ты взял?
— Потому что она ничего не рассказывает. Когда речь заходит об этом, ее лицо сразу темнеет.
— Хм-м… — Нагасава-сан впервые остановился и, кивая, обернулся ко мне.
— Вот я и не хочу, чтобы это стало просто рядовым телесюжетом. Поэтому я и… простите.
— И когда ты уже станешь человеком, способным делать программы? Сорок девять вопросов для викторины — их возвращают. Я ведь тебе тоже, как работнику, гонорар плачу.
— Да, — мне ничего не оставалось, как снова опустить глаза.
Но по какой-то причине на языке вертелись слова, которые не подвергались сомнению даже под воздействием алкоголя.
— Вот только…
— Только что? — хмуро спросил он.
— Вот только… мне тоже хочется, как и вам, Нагасава-сан, работать под своим именем. Хочу попробовать полностью придумать проект. Хочу попробовать писать сам.
— И что это за программа?
— Если исходить из рисунка с кошачьим семейством, сделанным Юмэ-тян, возможно, это будет не развлекательное шоу. Я начинаю думать, что это сценарий. Как вам идея дорамы под названием «Генеалогическое древо кошек»?
Нагасава-сан цыкнул. В темноте храмовой территории я плохо видел его лицо, но, похоже, он, покачиваясь, смотрел на меня исподлобья.
— Эх, дурак. Пока ты работаешь со мной, из мира развлекательных шоу тебе не выбраться. В телевизионном мире есть свое разделение сфер влияния. Хочешь писать дорамы — иди в ученики к какому-нибудь мастеру из этой тусовки. Я не держу.
— Разве так? Нельзя писать для развлекательных шоу и одновременно для дорам?
— Дурак ты бестолковый!
Он занес правую руку. Я машинально отшатнулся.
— Ничего не понимаешь! Жалко смотреть! Думаешь, легко мне было пробивать тебе участие в программе одним-единственным человеком?!
Прокричав это, Нагасава-сан резко повернулся ко мне спиной и зашагал прочь по главной аллее храма Ханадзоно. Я понимал, что он имеет в виду, мне было совестно, но я не стал догонять его.
Вернувшись в бар, я застал на кухне хозяина, Исао-сана. Он сказал, что Юмэ только что ушла. На том месте, где мы сидели, все еще лежали купюры, брошенные моим начальником. Но я не стал трогать их и расплатился из своего кошелька. Затем снова торопливо выскочил на улицу. Мне нужно было как следует извиниться перед Юмэ. Перед той, кто встала с самым решительным видом, чтобы остановить Нагасаву-сана. Такой я видел ее впервые. Я обязан был извиниться, чего бы это ни стоило. И если получится, хотел рассказать ей о своем желании создать дораму на основе рисунка с кошачьим семейством. Но найти Юмэ мне так и не удалось.
Улицы Синдзюку были полны народа. Большинство заведений Золотой улицы уже зажгли огни, напоминая крошечные галактики, вспыхивавшие красным, белым и синим. Проходы кишели подвыпившими посетителями, лица их были довольными, разгоряченными. И на их фоне мне ярче вспоминалось отсутствующее выражение лица Юмэ, когда она стояла у гриля. Юмэ, где же ты сейчас бродишь?..
Мне захотелось ее увидеть.
Но я даже не знал, где она живет. Не знал настоящего ее имени, возраста тоже не знал, не знал даже, есть ли у нее парень. Все, что мне было известно, — так это то, что она нарисовала генеалогическое древо кошек.
Я остановился перед руинами старого отеля для свиданий и не переставая оглядывался по сторонам. Здание, возможно сменившее владельца, частично разрушенное, выглядело очень заброшенным. Первый этаж огородили железной решеткой, чтобы никто не мог проникнуть внутрь. Я замер, вглядываясь в окрестности, надеясь, что Юмэ вот-вот появится откуда-нибудь.
И тут из мрачных руин, похожих на дом с привидениями, донесся кошачий крик. Я поднял голову и увидел, что из пролома в разрушенной стене второго этажа появился кот с двухцветной мордой. Он тонко пропищал «мяу» и посмотрел на меня сверху вниз. Я, помнивший кошачье семейное древо, сразу вспомнил его имя.
— Тото!
Он мяукнул еще раз. Определенно, он глядел именно на меня.
— Юмэ-тян… где она?
Тото какое-то время смотрел пристально, потом, словно фыркнув с пренебрежением, отвернулся и скрылся обратно в руинах. Из какой-то забегаловки доносилась песня Tapestry Кэрол Кинг. Я прислонился к железной ограде и просто стоял, бесцельно глядя на проходящих мимо людей.
Глава 5
Бар. Очаг в заведении был угольным. Видимо, все дело заключалось в эффекте дальнего инфракрасного излучения[47] — огонь словно проникал в самые сокровенные слои ингредиентов с особой нежностью, и потому все блюда, приготовленные на углях, будь то жареные закуски или гриль-шашлычки, выходили поистине восхитительными.
Большинство гостей заказывали якитори, запивали их «Хоппи» или сётю, разбавленным содовой. Я тоже чаще всего следовал этой привычной схеме, но время от времени позволял себе одно маленькое отступление — жареный зеленый перец.
Когда завсегдатаи, платя за место, произносили заветное: «Угостите нас чем-нибудь на ваше усмотрение!» — Юмэ тоже нередко готовила именно этот перец и, что характерно, ела его сама. «Разве может такое быть вкусным?» — слышал я недоверчивый голос кого-то из посторонних.
А на деле это было невероятно вкусно. Причем если бы я ограничился одним лишь словом «вкусно», мне пришлось бы извиниться перед всем зеленым перцем в мире — настолько великолепным он оказывался! В большинстве заведений общепита из перца привычно удаляют плодоножку, семена и сердцевину. В ход идет только тонкая зеленая кожица плода, да и ту обычно режут квадратиками. Даже если такой «благонравный» перец приготовлен мастерски, я ни разу не считал его по-настоящему вкусным.
Юмэ как-то раз, положив на ладонь перец еще до готовки, назвала его «зеленой комнаткой».
— Красиво сказано, — отозвался я.
— А вам не кажется, что внутри слышны неразборчивые слова? — протянула она этот перец мне.
— Зеленая комнатка, значит… — пригляделся я внимательнее и даже прислушался.
— Думаю, даже перцам снятся сны. В комнате, которую никто не знает. Поэтому в «Каринке» перец не режут. Его не надрезают вовсе, а выкладывают целиком на решетку очага, медленно перекатывая. Под жаром плод сбрасывает тонкую кожицу, оставаясь в своей голой зеленой сути. Сок внутри распаривает мякоть. Его продолжают перекатывать, пока то тут, то там не проступят едва заметные подпалины. Тогда перец становится вялым и мягким — самое время есть! «Ну же, укуси меня целиком», — словно бы шепчет тебе плод.
В тот день я заказал у Юмэ именно этот жареный перец и сидел в конце стойки, неторопливо потягивая «Хоппи». С того дня, как меня толкнул Нагасава, а Юмэ заслонила меня собой, прошло больше двух недель. Я хотел прийти и извиниться перед ней сразу же, но из-за подготовки к специальным
