секса. Потому что наши матери будут находиться в той же комнате, что и мы. И это действительно полный бардак. Так что давай не будем приводить их в спальню… Хотя Фрейд говорит, что они всё равно там есть. [1]
— Фрейд. Однажды я написал о нём статью. Спасибо, что напомнил мне.
— Да. В мире Фрейда, всякий раз, когда мы спим с кем-то, эта кровать переполненная.
Я заметил на его мольберте большой холст, накрытый простыней. Должно быть, это была картина, над которой он работал. Работал в течение долгого времени.
— Когда я смогу её увидеть?
— Это сюрприз. Ты увидишь её, когда придёт время.
— Когда это будет?
— Когда я скажу.
Я почувствовал руку Данте на своей спине.
Я обернулся. Медленно. Медленно. И позволил ему меня поцеловать. Да, наверное, можно сказать, что я поцеловал его в ответ.
Полагаю, что речь идёт о: Зигмунд Фрейд — австрийский психолог, психоаналитик, психиатр и невролог.
Двадцать
Я ПРОДОЛЖАЮ ДУМАТЬ О ДАНТЕ и о картографе. Составление карты нового мира. Разве это не было бы чем-то фантастически, удивительно красивым? Мир по Ари и Данте. Данте и я шли по миру, который никто никогда не видел, наносили на карту все реки и долины и прокладывали тропинки, чтобы тем, кто придёт после нас, не пришлось бояться и чтобы они не заблудились. Насколько это было бы красиво?
Да, Данте начал изматывать меня.
Всё, что у меня есть — это дневник, в который я собираюсь писать. Это примерно настолько фантастично и красиво, насколько это возможно для меня. Я могу жить с этим. Забавно, но у меня уже давно есть этот дневник в кожаном переплёте. Он просто лежал на книжной полке с запиской от тёти Офелии, в которой говорилось: Однажды ты наполнишь эти страницы словами, которые исходят от тебя. У меня такое чувство, что у вас со словами будут долгие отношения. Кто знает? Они могут даже спасти тебя.
И вот теперь я сижу на кухне, смотрю на чистую страницу, и думаю о записке тёти Офелии. Я долго смотрел на белый лист, как будто столкнулся лицом к лицу с врагом. Хочу что-то написать, хочу сказать что-то важное — не то, что имеет значение для всего грёбаного мира, потому что всему грёбаному миру наплевать на меня или на Данте. На самом деле, когда я думаю об истории мира, то думаю, что тот, кто написал эту историю, не включил бы нас в неё. Но я не хочу писать для всего мира — я просто хочу писать то, что я думаю, и то, что для меня важно.
Я думал об этом весь день: я целуюсь с Данте звёздной ночью в пустыне. Это было так, как будто кто-то зажёг меня, как петарду, и я чувствовал, что вот-вот взорвусь и осветлю всё небо пустыни. Как мои собственные слова могут спасти меня? Я бы хотел, чтобы моя тётя Офелия была сейчас со мной. Но её здесь нет. Зато я, Ари, он здесь. Я думаю, что начну так: Дорогой Данте. Собираюсь притвориться, что разговариваю с ним. Хотя на самом деле я делаю то, что делаю всегда… Да, разговариваю сам с собой. Разговаривать с собой — это единственное, в чём я хорош. Так что я просто притворюсь, что разговариваю с Данте, и заставлю себя поверить, что разговариваю с кем-то, с кем стоит поговорить.
Мама говорит, что я должен научиться любить себя. Это странная мысль. Любить себя кажется действительно странной целью. Но, черт возьми, что я знаю?
В прошлом году мистер Блокер сказал, что мы можем найти себя в нашем собственном творчестве. Всё, о чём я мог думать, было: похоже, это хорошее место, чтобы заблудиться. Да, полагаю, что могу заблудиться сто, тысячу раз, прежде чем узнаю, кто я и куда иду.
Но если я буду носить имя Данте с собой, он станет факелом, освещающим мой путь во тьме, которой является Аристотель Мендоса.
Дорогой Данте,
Мне не нравится, когда ты злишься на меня. Это заставляет меня чувствовать себя плохо. Я не знаю, что ещё сказать по этому поводу. Мне нужно ещё немного подумать об этом. То, что ты злишься — это не часть того, что я о тебе думал. Но ты не должен соответствовать моему определению тебя. Не хочу, чтобы ты жил в тюрьме моих мыслей. Я — единственный, кто должен там жить.
Проблема вот в чём: я все время думаю о тебе, о том, каково это — смотреть, как ты стоишь передо мной, раздеваешься и говоришь: — Это я. И я бы снял с себя одежду и сказал: это я.
И мы бы соприкоснулись. Мне кажется, что я никогда ни к кому и ни к чему не прикасался, как будто я никогда по-настоящему не знал, что такое прикосновение. Пока не почувствовал бы твои руки на своей коже.
Я продолжаю представлять, как мой палец снова и снова проводит по твоим губам.
Я стараюсь не думать об этих вещах. Не хочу о них думать.
Но эти мысли кажутся мне невероятно прекрасными. И я спрашиваю себя, почему весь мир считает, что они — мои мысли — такие уродливые. Знаю, что у тебя нет ответов на мои вопросы. Но я думаю, что ты тоже их задаёшь.
Я просто продолжаю представлять тебя в больничной палате, твою улыбку, почти скрытую синяками, которые оставили на тебе эти парни. Они думали, что ты просто животное, которое можно пнуть или даже убить. Но я думаю, что это были они — они были животными.
Когда мы все станем людьми, Данте?
Двадцать один
НОЖКА И Я ОТПРАВИЛИСЬ НА пробежку. Я любил утро и воздух пустыни, и мне казалось, что Ножка и я были единственными живыми существами в мире.
Я никогда не знал, как далеко убежал. Я просто бежал. Я не увлекался измерением вещей. Просто бежал и прислушивался к дыханию и ритмам тела, точно так же, как Данте прислушивался к своему телу в воде.
Я всегда пробегал мимо дома Данте.
* * *
Он сидел на ступеньках своего дома, босиком, в потрёпанной футболке, которая была такой поношенной, что сквозь неё можно было видеть, и в его глазах все ещё был сон. Он помахал рукой. Я остановился, отвязал Ножку, которая подбежала
