Читаем без скачивания Черные алмазы - Мор Йокаи

Лодочник снял пиджак, сапоги и остался в синей рубахе и штанах из грубого полотна. Потом он привязал к поясу кожаную сумку, положил в нее долото, молоток, подвесил к ремню лампочку Дэви и полез в узкую, низкую щель.

Он отправился вслед за исчезнувшим озером.

Он отважно обходил коридоры этого дворца смерти. Нужно было обладать стальным сердцем и ясной головой, чтобы осмелиться туда спуститься и в одиночестве, на свой страх и риск, пытаться проникнуть в мир спящих уже целые тысячелетия великих чудес вечной природы.

И у этого человека хватало смелости.

Он спускался в подземелье не первый раз и проводил там много времени. Иногда по два-три часа кряду.

Если бы кто-нибудь ждал его наверху — жена, ребенок, слуга или собака, — они приходили бы в отчаяние от его отсутствия.

Но его не ждал никто, разве только глубокая ночь.

А исчезающее озеро капризно! У него не было определенного срока для отдыха. Иногда перерыв длился два часа, иногда три, а иной раз вода возвращалась и час спустя. Горе храбрецу, которого она застигнет в узких норах таинственного лабиринта!

Но лодочник уже изучил капризы озера — они с ним были старыми знакомыми. Человеку были известны признаки, по которым можно было судить, когда кончится перерыв. Он ощущал подземный ветер, который предшествовал приходу озера. Если бы он дожидался, пока услышит голос озера, он бы погиб. После рокота и урчания, доносившихся из расщелины, до начала подземного прилива уже оставались считанные минуты.

В темноте послышались какие-то призрачные шорохи, похожие на долгие вздохи, — казалось, это дальнее дуновение ветра, звучание статуи Мемнона на рассвете.

Вскоре после этого в расщелине скалы показался едва различимый свет, а спустя несколько минут вылез и таинственный подземный исследователь.

Лицо его было бледнее, чем раньше, а лоб блестел от пота. Там, внизу, воздух был еще более спертым, а быть может, пот выступил у него на лбу от страха.

Он сел в лодку и бросил в нее набитую сумку.

И едва он вылез из норы в скале, как сразу же в желудке горы раздались урчанье и клекот, а из расщелины с рокотанием выплеснулась первая черная волна, тотчас же заполнившая дно бассейна. Наступил минутный перерыв. Затем последовало второе извержение пены, а вслед за ним из глубокой щели с силой забила вода. Бассейн быстро наполнялся, водное зеркало поднималось. Какое-то время на гладкой поверхности возле стены еще виднелся источник стремительного прилива, потом зеркало разгладилось и тихо, незаметно продолжало подниматься до той черты на колоннах, выше которой они светлели. Лодка с сидящим в ней человеком, словно сказочный подземный призрак, колыхалась на воде, погрузившись в нее всего на одну четверть. Вода, насыщенная металлическими окисями, была тяжела, как руда.

Но теперь человек, сидевший в лодке, не следил ни за водным зеркалом, ни за таинственными знаками на стенах: он с тревогой наблюдал за воздухом и даже проверил замок проволочной сетки у своего фонаря — не открылся ли он?

Лампочка была окружена большим ореолом пара.

Воздух в подземной ночи принял какой-то синеватый оттенок.

Лодочник знал, что это значит!

Внутри лампочки Дэви вспыхивали искры пламени, иногда вспышки бывали сильными, и тогда проволока, раскаляясь, светилась красным светом.

Под землей разгуливали ангелы смерти!

Два призрака живут в пустотах угольных шахт: два свирепых духа, слуги смерти.

Один из них «взрыпад», другой — «гретан».

Я придумываю новые слова только в случае крайней необходимости. На сей раз я вынужден это сделать.

Мне нужно дать наименование таким величинам, которые еще не были известны Париз Папаи[5] и Мартону.[6] Это призраки штолен.

По-немецки их называют «das schlagende Wetter» и «das bose Wetter».[7]

Первое название я сочинил, скомбинировав части слов «взрываться» и «падать», а второе составил из старых понятий — гремучий газ и метан. На поверхности земли эти названья употребляются редко, зато пусть они послужат под землей.

Два этих призрака — грозные властители каменноугольных шахт.

Гретан подкрадывается незаметно, душным тяжелым паром сдавливает грудь, ходит по пятам за шахтерами, заставляет их умолкать, наслаждается их страхом; он не оставляет рабочих, когда они трудятся, не отстает от них, а попугает, помучит как следует и утихнет, — удалится, спрячется назад в свою нору.

Но что особенно страшно — это взрыпад! Примчится, взметнется пламенем, взорвется, зажжет штольню, разрушит своды, забросает шурфы, обвалит землю, превратит людей в прах.

Кто зарабатывает себе на хлеб под землей, тот никогда не знает, где ему суждено встретиться с тем или другим призраком.

Тайна взрыпада еще никем не разгадана. Считают, что он возникает от соприкосновения водорода с кислородом свободного воздуха.

Ну, а гретану одной лишь искры достаточно, чтобы стать взрыпадом. Стоит только кому-то легкомысленно приоткрыть лампочку Дэви, в шутку делая вид, будто он закуривает трубку, и вокруг забушует вулкан.

Одинокий лодочник с возрастающей тревогой следил, как воздух вокруг него все больше густеет, как бы превращаясь в туман, и принимает опаловый оттенок.

Он не стал дожидаться, пока вода достигнет высшей точки.

Вдоль пещеры по стене тянулся узкий выступ. Когда человек подплыл к нижнему его краю, он выпрыгнул из лодки, подтащил ее за собой на цепи и привязал к железному крюку, торчащему в другом выступе, а сам побежал вдоль стены пещеры. В одном месте перед ним оказался низкий ход, закрытый тяжелой железной дверью, — он распахнул ее, а затем аккуратно прикрыл за собой.

Подземный ход вел в штольни. В толще каменного угля были прорублены узкие аккуратные проходы, от которых шли боковые штреки, а в них полуобнаженные люди стучали острыми кайлами, отбивая куски черного пласта.

Кроме монотонного стука, ничего не было слышно. В каменноугольных шахтах не звучат ни песни, ни шутки, не раздается здесь даже обычное шахтерское приветствие: «Счастливо подняться!» Да и какое тут может быть счастье? Разве что — злосчастье.

Рты у всех рабочих были завязаны плотными платками, через которые они дышали.

В некоторых штреках угольный слой, зажатый двумя сланцевыми пластами, был так неглубок, что рабочие отбивали над собой кайлами пачки, лежа навзничь; так, ползком, они продвигались вперед, а груженные углем санки толкали перед собой.

Явившийся из пещеры мужчина ничем не отличался от рабочих: одежда его была так же, как у них, запачкана углем, руки были так же грубы, он так же, как они, ходил с кайлом и молотком, но его все узнавали. И, пока он шел по галерее, каждый шахтер, мимо которого он проходил, на минуту прекращал работу, опускал кайло и коротко шептал: «В шахте гретан».

«Бог нас не оставит!» — слышалось в ответ.

Каждый идущий навстречу забойщик, саночник — все повторяли эту тревожную фразу: «В шахте гретан».

Газ и на самом деле наполнял шахту. И все эти люди, которые спокойно расхаживали по штольням, стучали кайлами, возили тачки, были в когтях у верной смерти, словно осужденные в камере смертников. Газ, который давил им грудь, чей запах они ощущали, газ, заставлявший их лампы гореть необычным пламенем, достававшим до самого верха проволочной сетки, был дыханием смерти; достаточно одной искры — и все, кто сейчас жив, станут трупами, будут погребены, а наверху, над их головами, зарыдают сотни вдов и сирот. В лампочках Дэви полыхало яркое пламя, сквозь него просвечивал фитиль, словно раскаленный докрасна кусок угля: такое пламя означает смертельную опасность, его сдерживает только проволочная сетка (тюрьма для огня); и проволока тоже раскалилась докрасна, но все же держала в плену дух огня, как перстень царя Соломона — демона.

А шахтеры все так же спокойно ходили по штольням и, наступая на ноги ангелам смерти, продолжали трудиться, как и те, кто под лучами божьего солнца на благоухающих лугах косит свежую траву.

Человек, расхаживавший среди них, был владельцем этой шахты.

Звали его Иван Беренд.

Он был и штейгером, и директором, и горным инженером, и счетоводом-казначеем — все сочетал в одном лице.

Дел у него было много.

Неплохая все-таки поговорка: «Коли надо, сделай сам, а не надо, доверь другому!»

Когда шахтеры видят, что работодатель проливает пот с ними вместе, — это закаляет их души.

И если шахта наполнялась опасным газом, с уст ее владельца раздавалось такое же предостережение встречным, какое повторяли рабочие: «В шахте гретан!» Они видели, что их жизнь и свою жизнь хозяин ценит одинаково.

Шахтовладелец не убегал, почувствовав опасность. Спокойно, хладнокровно он отдавал распоряжения: пустить воздушный насос, изменить температуру в штольне; приказывал рабочим сменять друг друга не каждые шесть часов, а через три часа; садился в мешок из буйволовой кожи, спускался в шахтный колодец и сам проверял, не опасны ли новые разработки. Железной слегой ворошил угольную труху — не пропрела ли? Не забродила ли в ней серная кислота — это может привести к самовозгоранию. Когда внизу заработал вентилятор, а вверху на поверхности земли воздушный насос, хозяин сам стал возле анемометра — изящной, маленькой машинки вроде детской вертушки; крылья ее из тонких листочков сусального золота, ось вращается на рубинах, а диск приводит в движение сто-зубчатое колесо. Вращение колеса показывает, как сильна тяга в штольне. Она не должна быть ни сильнее, ни слабее движения гретана — за этим следил сам владелец. А отдав все распоряжения, сам все проверив, подождав, пока не закончат намеченные им работы, он последним поднялся в клети на свет божий.