Несколько лет спустя, закончив постройку нового Успенского собора, князь и митрополит вновь дружно выразили пренебрежение к памяти Феогноста. В то время как мощи других «святых» митрополитов поместили в возвышавшихся над полом собора богато украшенных саркофагах, покрытых шитыми золотом покровами с их изображением, прах Феогноста был зарыт в землю, а надгробная плита ничем не отмечена.
Демонстративное пренебрежение к памяти Феогноста со стороны московских правителей отчасти объяснялось тем, что он был родом грек, а Московская Русь уже в 1448 г. разорвала церковную зависимость от Константинополя и не любила о ней вспоминать. Однако дело было не только в происхождении митрополита. Из летописей и семейных преданий Иван III знал и о его политической деятельности, о весьма сложных отношениях с московскими князьями. Именно в этом скрывалась главная причина возмутившего набожного летописца «неверия» Ивана III в святость Феогноста.
Для того чтобы разобраться в этой странной истории, необходимо покинуть эпоху Ивана III и углубиться в прошлое еще на полтора столетия. Там, во временах Ивана Калиты, лежит разгадка тайны забытого «чудотворца».
15 августа 1327 г. принадлежит к числу таких дат, которые находятся как бы на переломе исторических процессов. В этот день пересеклась история Москвы и Твери. Отсюда развитие Москвы идет по крутой восходящей линии. Тверь после событий 1327 г. никогда уже не смогла вернуть себе утраченное первенство в Северо-Восточной Руси.
В то время как в Москве готовились к празднику по случаю освящения нового собора, в Твери назревали события совсем иного порядка. Весной 1327 г. тверской князь Александр Михайлович сел на великое княжение во Владимире. Обеспокоенный усилением Твери, хан Узбек присылает в город своего воеводу Чол-хана (в русском произношении — Шевкала, Щелкана) с отрядом. По своему обыкновению, ордынцы чинили жителям всяческие обиды и притеснения. Князь Александр успокаивал людей, призывал их к смирению и покорности, однако терпение тверичей было на исходе. Как это часто случается в истории, великие события начались с мелких, незначительных происшествий, которые, непостижимым образом цепляясь друг за друга, постепенно превращались в грозную лавину. Некий дьякон по прозвищу Дудко рано утром, когда еще только собирался праздничный торг, повел лошадь к Волге, чтобы напоить ее. Случившиеся на его пути татары, завидев «кобылицу молодую и зело тучную», без лишних слов отняли лошадь. «Дьякон же очень огорчился и стал вопить: «Люди тверские, не выдавайте!»— повествует летописец.— И началась между ними драка. Татары же, надеясь на свою власть, пустили в ход мечи, и тотчас сбежались люди, и началось возмущение. И ударили во все колокола, стали вечем, и восстал город, и сразу же собрался весь народ. И возник мятеж, и кликнули тверичи и стали избивать татар, где кого поймают, пока не убили самого Шевкала. Убивали же всех подряд, не оставили и вестника, кроме пастухов, пасших на поле стада коней. Те взяли лучших жеребцов и быстро бежали в Москву, а оттуда в Орду, и там возвестили о кончине Шевкала»[36].
Узнав о тверском восстании и гибели Чол-хана, который, по некоторым сведениям, доводился ему родственником, взбешенный Узбек приказал казнить оказавшегося в это время на свою беду в Орде русского князя Ивана Ярославича Рязанского. Затем он распорядился собрать для похода на Русь 5 туменов — 50 тысяч конных воинов. Великий князь Александр Михайлович Тверской с семьей и боярами поспешил уехать в Новгород. Однако там ему было отказано в убежище. Лишь гордый и независимый Псков принял к себе опального князя. Братья Александра — Константин и Василий, пережидая грозу, отсиживались в отдаленной новгородской крепости Ладоге.
Оставляя за собой длинный кровавый след, ордынские каратели прошли по тверской земле. Они сожгли Тверь, Кашин и другие тверские города. Увлекшись грабежом, татары опустошили и соседнюю с тверским княжеством новоторжскую волость. Устрашенные новгородцы, узнав о приближении ордынцев, поспешили откупиться 2 тысячами серебряных рублей и богатыми дарами.
Наконец, нагруженная добычей ордынская «рать» ушла, угоняя с собой тысячи пленных. Вскоре Русь узнала о небывалом решении хана: владения великого князя владимирского были поделены на две части между московским князем Иваном Даниловичем и суздальским князем Александром Васильевичем. Первому достались Новгород (где обычно князем признавали великого князя Владимирского) и Кострома, второму— Владимир, Нижний Новгород и Городец. Этим разделом хан стремился ослабить Русь, создать излюбленную ордынской дипломатией ситуацию соперничества между двумя сильнейшими русскими князьями.
Для Ивана Калиты решение хана было хотя и не полной, но очень важной победой. Его соправитель, суеверный и недалекий суздальский князь Александр, не был серьезным соперником. Основной враг, Тверь, по меньшей мере на несколько лет вышла из борьбы.
Итак, судьба вновь оказывалась благосклонной к Ивану Даниловичу. Перед ним открывались немыслимые прежде возможности. Важно было лишь не упустить их, не спугнуть неловким движением сказочную Жар-Птицу, опустившуюся на верхушку московского княжеского терема. Калита неплохо разбирался в людях, знал, кого и чем можно привлечь на свою сторону. Однако в той сложной, масштабной политической игре, которую он начинал, была одна темная, неподвластная ему фигура— новый митрополит грек Феогност.
Приезд на Русь нового митрополита не вызвал особой радости у Ивана Калиты. По-видимому, он ожидал увидеть на кафедре совсем другого человека—некоего архимандрита Феодора, которого в конце жизни Петр наметил своим преемником. Некоторые историки полагают, что этот Феодор был ставленником московского князя. Примечателен и сам факт появления «наследника Петра». Церковные правила запрещают передавать митрополичью кафедру «по наследству», от одного лица — к другому. Несмотря на это, русские митрополиты XIV—XV вв. постоянно намечали себе преемника и всячески домогались у патриарха его утверждения.
Кандидатура Феодора была отвергнута патриархом по чисто политическим мотивам. Зная о московско-тверском споре за власть, византийцы опасались, что митрополит из русских не сможет сохранить нейтралитет и быстро окажется на самом острие политической борьбы. Это противоречило бы основным принципам поведения «митрополита Киевского и всея Руси», разумеется, как их понимали в Константинополе. Кроме того, патриарх не хотел ставить на киевско-владимир-скую кафедру второго подряд митрополита из русских и тем самым создавать определенную традицию.
Иван Калита не повторил ошибки Михаила Тверского и, насколько известно, постоянно стремился быть в добрых отношениях с Феогностом. Что касается митрополита, то его в клерикальной литературе обычна изображают верным сподвижником Ивана Калиты. «Св. Феогност, как пастырь мудрый и ревностный, употреблял все меры, чтобы содействовать московскому князю, стремившемуся к благу России и православной церкви»,— писал в середине прошлого столетия церковный историк митрополит Макарий [37]. Спустя полвека другой, гораздо более трезвый в своих оценках автор «Истории русской церкви» профессор Московской духовной академии Е. Е. Голубинский уверял, что «преемник св. Петра Феогност был самым усердным помощником князей московских в достижении ими своих стремлений» [38]. Прошло еще полстолетия — и новый корифей церковной историографии профессор Духовной академии в Париже А. В. Карташев рисует деятельность Феогноста в самых восторженных выражениях: «Митрополит Феогност замечателен в истории Москвы тем, что, будучи чужим для Москвы по происхождению, он всю жизнь содействовал ее успехам как добрый патриот». «В своей гражданской политике митрополит Феогност сделался столь усердным москвичом, как только можно было ожидать от местного уроженца». Он стал «дружественным сотрудником московских князей в их стремлении к возвышению Москвы»[39]. И наконец последнее слово церковной историографии— историческое введение к «Православному календарю за 1985 год», изданному Московской патриархией: «В 1328 году на Русь из Константинополя прибыл преемник святителя Петра митрополит Феогност. С глубоким пониманием отнесся он к деятельности великого князя Ивана Калиты, направленной на создание централизованного государства. Митрополит Феогност справедливо усматривал в этом залог общенародного блага и порядка, успешного развития духовного просвещения и культуры» [40].
История с Феогностом может послужить еще одним примером того, как церковные историки десятилетиями, веками кружат в одном и том же, раз и навсегда очерченном для них круге оценок и характеристик. Любопытно другое: тезис о Феогносте — «надежном помощнике» московских князей—«настолько устоялся, стал общим местом, что очень часто как нечто само собой разумеющееся используется и в работах современных советских историков.
