переезда наличием хорошей школы и общим престижем района. Довлатову очень нравилось рассказывать о страшной криминальной ситуации в Нью-Йорке. Говорил он об этом и в письмах, например, неоднократно упоминал, что вынужден вооружиться двумя пистолетами: один для защиты дома, с другим – большим по размеру – писатель отправлялся на вылазки в город. Не чуждался Довлатов и некоторой театральности. Из воспоминаний Наума Сагаловского:
Наша первая с Довлатовым встреча произошла в декабре 1980 года, когда я со старшим сыном Леней приехал в Нью-Йорк. Мы встретились недалеко от редакции «Нового Американца», на Таймс-сквер. Приблизился к нам высокого роста, крепкий на вид красавец-мужчина и сказал: «Это опасное место. Немедленно уходим», чем сильно меня удивил. Интересно, кто такого гиганта мог обидеть?
Сначала семья вселилась в квартиру на первом этаже по адресу 65-й проезд. Отмечу, что американский «drive» означает несколько иное по сравнению со скромным отечественным «проездом». Из письма Елены Довлатовой автору:
Вы знаете, какой длины наш 63 Драйв? По нему можно ехать на машине не меньше получаса. И это несколько почтовых индексов.
Но вскоре состоялся новый переезд. Семья переселилась в дом напротив – пересечение 108-й улицы и 63-го проезда. Интересно, что такие «спринтерские» переезды можно назвать характерными для Довлатовых. Классический ленинградский адрес писателя – две коммунальные комнаты на Рубинштейна, 22. Во время «таллинской экспедиции» Довлатова Нора Сергеевна и Елена съехались в двухкомнатную квартиру на Рубинштейна, 23. В октябре 1980 года семья сняла на шестом этаже трехкомнатную квартиру, в которой писатель прожил все свои американские годы.
Параллельно с издательскими хлопотами шла какая-то литературная жизнь. Тридцатого апреля в Нью-Йорке прошла конференция, которую организовал Александр Глезер – хозяин издательства «Третья волна» и одноименного альманаха. Отчет о ней разместили в 7–8-м выпуске альманаха. Из него мы узнаем, что сам Глезер в начале работы прочитал стихи Сапгира и рассказал о работе своего издательства. После него выступили Юрий Мамлеев, Довлатов и Михайло Михайлов. Последний – югославский диссидент русского происхождения. Можно предположить, что Глезер пригласил его для колорита и придания происходившему действу солидности. А оно явно нуждалось в этом. Из отчета:
По окончании длившейся почти три часа конференции певица Марта Ковалевская, в прошлом – ленинградка, в сопровождении инструментального ансамбля исполнила старинные русские и цыганские романсы.
Мамлеев в своем выступлении бегло обрисовал положение нонконформистской литературы в Советском Союзе. Но центральное место отведено изложению его собственного рассказа «Изнанка Гогена». В нем Мамлеев поднял такую действительно непривычную для советской прозы тему, как вампиризм и «совместная жизнь вампиров». Свою цель писатель видит в следующем: «Показать субъективный внутренний мир вот этих нечеловеческих сущностей».
Довлатов говорил о менее экзотических предметах, но с гораздо большей экспрессией. Он неожиданно заступается за Бродского:
Вот, когда я ехал из Вены сюда, мне стало известно, что, вот, есть, например, такой «Новый журнал», который редактирует Роман Гуль, человек абсолютно достойный. Он выпустил прекрасную книжку «Одвуконь», про русскую литературу там… (ему много лет, он дружил с Куприным, с Карамзиным, не знаю, с Кантемиром, все замечательно… Вот) но мне рассказала одна приятельница в Нью-Йорке, что Бродского он печатать не хочет, а для людей моего поколения – литератор Бродский – это такой непререкаемый кумир, и вот, тем не менее, печатать его в «Новом журнале» не хотят. Это Бродского!..
Довлатов не желает сбавлять драматического накала и неожиданно переходит от трудной жизни Бродского к не менее тяжелой судьбе Лимонова:
Он – неоклассицист, так сказать, традиционного направления, могу с любого места цитировать… Это старинная классика, просто так похоже на Блока, что невозможно слушать. Вот. Не хочет Гуль печатать Бродского! Куда же деваться Лимонову? Вообще, я думаю, что Роман Гуль в один сабвей с Лимоновым не вошел бы! Как можно! Все речь о том же. Значит, с Бродским не выходит, с Лимоновым не выходит, там, в Париже, свои дела, я много слышал о парижских распрях. Это все было печально, непонятно… Такие талантливые люди, как Синявский, Амальрик, там я не знаю, Глезер, Целков… не ладят, не могут уместиться на одной журнальной странице… и все полны талантов. Здесь же Запад, ну, издавайте журналы, ну, не выйдет, значит, эти журналы вылетят в трубу… все прекрасно, все замечательно! Вот.
Дальше писатель начинает говорить о себе:
К чему я клоню, собственно? У меня вообще нет проблем. Мне еще в Вене сказала одна близкая приятельница, что «Серёжа, твои дела обстоят прекрасно. Ты – средний, общедоступный, общепонятный и общеприемлемый!» Значит, меня печатают везде: вот и Глезер сказал, что будет печатать, и Виктор Борисович Перельман сказал, что должен напечатать, все континенты земного шара, все замечательно… Но есть люди со сложной стилистикой…
Перед нами типичный пример уничижительного «самовосхваления» Довлатова. «Все континенты земного шара» запускают в печать тексты писателя не в силу его невыносимой гениальности, а потому что он: «средний», «общепонятный» и «общедоступный». Здесь, конечно, бросается в глаза определение «средний». Не каждый писатель отважится сказать такое о себе.
Следующее рассуждение Довлатова посвящено авторам «Третьей волны», о которых нам еще придется много говорить:
Я очень рад, что в этот журнал пришли два критика-литературоведа Вайль и Генис. Они там с каждым номером пишут все лучше. У Вайля и Гениса есть такая поразительная способность – они не просто имеют дар тонкого и глубокого анализа, но они, кроме того, имеют способность пользоваться стилистикой рецензируемой вещи для того, чтобы придать значимость собственным соображениям. Скажем, их критическая статейка о Вене Ерофееве написана превосходно, она выше всяких похвал, я не думаю, чтобы кто-то писал сейчас на таком уровне на Западе.
Мимоходом отмечается «основательно талантливый Юрьенен», который, правда, «тяжеловатый». Констатирующая часть выступления Довлатова заканчивается на безусловно оптимистической ноте, касающейся его лично, и некоторым сомнением в будущности русской зарубежной печати:
Все замечательно… Посмотрим, кто прогорит, вылетит в трубу, у кого не хватит денег… Все они издаются на собственные средства, все вкладывают собственные пиджаки в эту программу. У меня положение особое, у меня и так все хорошо. Вот.
В последней части выступления Довлатов по просьбе Вайля развлекает публику чтением «Записных книжек», вошедших позже в «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM». Всего обещается пять записей, но, увлекшись, писатель читает двенадцать.
Как я и говорил, отчет о конференции печатается в «Третьей волне». Вскоре альманах внимательно прочитали в ардисовских подвалах. Ефимов, отвечавший
