Сначала, когда Глен указал ей на Кила, она его даже не узнала. Во-первых, вот уже два года, как ее не было в Виргинии. А во-вторых, и раньше это лицо было знакомо ей только по фотографиям в газетах. И даже если какая-нибудь из этих фотографий попалась бы ей недавно, все равно трудно сопоставить сразу фото и живое лицо. Тем более что такие мужчины редко бывают похожи на себя в черно-белом изображении, всегда чего-то не хватает. Никакая камера не передаст этой внутренней изысканности, этой не бросающейся в глаза силы. Но благодаря Глену Тривитту теперь она знает, кто это.
Ну что ему здесь понадобилось? Хотя раньше они и не встречались. Кил Уэллен давно сделался немалой частью ее жизни, ее прошлого, частью трагедии, которую она в течение двух лет не то чтобы пыталась забыть — просто приучала себя жить с нею.
— Я начну с тысячи. — Голос под стать внешности, низкий, хрипловатый, мягкий, как бархат, который, однако же, при случае может обернуться железом.
Рина быстро и умело отсчитала нужное количество фишек и указала на столик — на внутренней стороне окружности были крупными буквами, белым по красному, обозначены правила игры: «При шестнадцати сдающий обязан добирать, на семнадцати останавливается».
— Благодарю вас, — кивнул он.
— Не за что.
На этом обмен репликами закончился — все начали делать ставки.
Первые карты сдавались в открытую. Выпали семерка, четверка, валет, затем — темноволосому красавцу — туз, и себе тоже туз. Первые трое проиграли сразу же. Темноволосому она сдала валета, себе — даму червей. Все фишки, кроме тех, что принадлежали мужчине, Рина подгребла к себе. Когда банкомет и играющий набирают равное количество очков, считается ничья.
Игра продолжалась. Участники сменяли друг друга. Мужчина с темными волосами и пронзительным взглядом не отходил от стола. Колода кончилась. Рина смешала карты и предложила подснять шикарной матроне, сидевшей за столом. Рина выиграла и улыбнулась, краем уха прислушиваясь к ворчливым замечаниям, которыми супруги, выступающие на пару, нередко обмениваются во время игры.
В какой-то момент Рина заметила, что мужчина больше внимания обращает на нее, чем на карты, хотя пока еще ни разу не проиграл. Время от времени, спрашивая, не нужна ли еще карта, она встречалась с ним взглядом и видела, что раздумывает он чуть больше, чем требуется…
И в мыслях у него вовсе не карты, это видно. Считает он мгновенно.
Над столом витали разнообразные запахи — французские духи, самые дорогие сорта мужского одеколона, — но его запах Рина распознала безошибочно: легкий лосьон после бритья, в котором, впрочем, угадывались иные оттенки, которые у нее сразу начали ассоциироваться с этим человеком. Запахи моря. Запахи земли. Его легко представить себе в роскошно обставленном кабинете, но столь же легко — где-нибудь в лесу или на крохотной шлюпке, когда ветер треплет волосы и разглаживает морщинки под глазами и вокруг рта.
Рина неожиданно уронила карты, чего с ней раньше никогда не случалось. Это дело она знала прекрасно — Тим даже как-то пошутил, что сестричка могла бы стать фокусницей. И тем не менее туз пик выскользнул из длинных пальцев, и ей так и не удалось поймать его на лету — карта мягко спланировала на ковер.
Он поднял карту, и, принимая ее, Рина почувствовала, что краснеет. Поспешно повернувшись к другим игрокам, она извинилась и начала новую сдачу.
Внезапно Рина сообразила, что играет далеко не только в блэкджек, и вообще теряет над собой контроль.
Смущало ее не явное внимание конгрессмена; мужчины всегда искали ее общества, иные просто посидеть-выпить, другие с более серьезными намерениями. Мужчины разные — похотливые старички, мечтательные юнцы. Некоторые отличались привлекательной внешностью и опытом в любовной игре.
Рину это никогда не отталкивало, но и не притягивало. Чаще всего она воспринимала эти заигрывания с легкой насмешкой и некоторой грустью. А ведь так хотелось увлечься всерьез, как здорово было бы встретить мужчину, который мог бы подарить ей хоть одну ночь забвения.
Но сейчас, хотя он ни слова не сказал, ни жеста не сделал, она чувствовала, что ее осторожно, ненавязчиво, но упорно соблазняют, и ей это небезразлично. Карты плохо держались в руках. Она чувствовала, как на шее бьется жилка и, стоило ей поймать его взгляд, как странным образом перехватывало дыхание.
А ведь именно его, как никого другого, ей хотелось любой ценой избегать; это единственный мужчина, напрямую связанный с трагедией, которая в конце концов исчезла с первых полос газет, но навсегда осталась в душе и сердце.
Рина поймала себя на том, что отворачивает длинный шелковый рукав платья и незаметно смотрит на часы. Крупье меняются каждый час, потом возвращаются снова. А чувство такое, будто она играет уже целую вечность. Воздух в казино становился все более жарким и спертым, но мужчина не отрывался от стола, не обращая внимания ни на табачный дым, ни на суету, ни на перешептывания, ни на восклицания, отмечающие время от времени крупный выигрыш.
Пять минут. Осталось только пять минут, а потом ее сменит Ларс.
Бросая на стол очередную карту, она вновь поймала его взгляд. Опять туз. Если бы она была шулером, то лучшей первой карты сдать невозможно.
— Ва-банк, — спокойно сказал он. Выпал король бубен. Блэкджек — двадцать одно. У Рины возникло ощущение, словно в течение нескольких секунд они лишь с помощью взглядов успели обменяться какими-то случайными репликами.
— Снова вы выиграли.
— Я играю ради того, чтобы выигрывать.
— Ну, всем нам приходится время от времени проигрывать.
— Только если мы себе это позволяем. — В его словах послышалось то ли предупреждение, то ли угроза. Не сходи с ума, прикрикнула она на себя. Глупо думать, что тебе угрожают. Или не так уж глупо? Да ведь этот мужчина и сам по себе — угроза. Рина стала вспоминать, что ей приходилось читать о нем. Он был помолвлен, и невеста погибла. Она летела тем самым рейсом…
Карты снова едва не выскользнули у нее из пальцев.
Рина попыталась сосредоточиться на игре, но ничего не получилось. Все, что сразу после трагедии при чтении газет механически запало в память, теперь выплыло наружу. После этого случая он уехал из Вашингтона, но сейчас его переизбрали на второй срок. Газеты намекали на его разгульную жизнь, но он неизменно хранил гордое молчание. Выборы выборами, а в мою частную жизнь, заявлял он, никто не вправе вмешиваться.
Однажды, в разговоре, Тим осторожно заметил, что конгрессмена винить не в чем, это противно всякой логике. Да, понятно, продолжал он, что Рина болезненно реагирует даже на простое упоминание этого имени, ведь оно так остро воскрешает в памяти все, что произошло. Но обвинять его лично… ведь не один же он был тогда в Овальном кабинете; и только Богу ведомы все те обстоятельства, которые ему приходилось учитывать. Пусть так, возражала Рина, однако с Ли Хоком разговаривал именно и только он, и это у него ситуация вышла из-под контроля.
