в каске приобретало более мягкие, округлые и симпатичные черты. Логачев, ростом поменьше, светлоглазый, с иронической складкой у губ, подставлял и дождю, и ветру свою тщательно подстриженную шевелюру.
— У меня там, на площадке, съемка. Кино делают, — сказал Игорь Логачев, как бы оправдываясь за то, что задержался.
— Новый художественный боевик, Игорь Логачев в главной роли, — сказал Копелев и подмигнул товарищу.
— Да нет, это студия научпоп. Мучают уж третий день.
— Какая-какая студия? — не понял Масленников.
— Научно-популярная. Они вот и у Володьки снимали, — Логачев кивнул в сторону Копелева, — отрывают от дела.
— А ты уже и недоволен? Нет, ребята, на популярность грех жаловаться. Она у нас законная, не какая-нибудь прохиндейская. А потом, как и все в жизни, популярность, она тоже проходит. А тогда уж и сам захочешь, да никто к тебе с кинокамерой не придет.
Может быть, Масленников и не хотел этого, а замечание это прозвучало у него не слишком весело. Ведь каждый из теперешних его учеников хорошо помнил Геннадия Владимировича широко прославленным руководителем бригады, имя которого «гремело в печати», и в ту пору редкий день на площадке у Масленникова не появлялся какой-нибудь представитель прессы, радио и телевидения. Но то было. Было и прошло.
И Масленников подумал: пока ты знатный бригадир, рабочий, ты в центре всеобщего внимания, о тебе пишут, говорят. Но вот ты поднялся на одну ступеньку, стал мастером, производителем работ, руководителем строительного управления — и внимание прессы стихает. Пишут реже и больше критикуют, по мере возрастания ответственности, возлагаемой на твои плечи. Последнее он считал разумным, а вот первое вызывало чувство какой-то несправедливости, непродуманности.
Конечно, бригадиры, как главные фигуры на строительных площадках, были достойны особого внимания. И они это внимание получали.
«Другое дело, — не раз спрашивал себя Масленников, — как велико число таких, широкоизвестных строителей, как Злобин, Затворницкий, Копелев, Логачев, Суровцев, Сергачев? Не привилегированные ли это люди? — И отвечал себе: — А какие у них привилегии и как они могут возникнуть? Разве сам я был когда-нибудь баловнем судьбы? Тебя сделал только твой труд, — говорил он себе, — и этих ребят вывела на авансцену жизни только работа, работа!»
Не выдуманные кем-то, не сконструированные из благих пожеланий, а реальные, живые люди — они те, в которых день сегодняшний и завтрашний проявился наиболее рельефно, сильно. Скоро так же, как они, будут жить, работать, чувствовать и наращивать самоуважение к себе подавляющее большинство их товарищей!
— Толик, — обратился Геннадий Владимирович к Суровцеву, — а где этот твой список дипломов?
— Он тут, в прорабке, — сказал Суровцев,
— А новые записи есть?
— А как же? Саша Нертик, наш столяр, он на третьем курсе заочного института. Вот с Игорем вместе, — Суровцев кивнул в сторону Логачева.
— А ты, Михеич, пока человек до третьего курса не доберется, в свой кондуит не записываешь? — поинтересовался Логачев.
— Ну, правильно делает, — опередив Суровцева, сказал Копелев. — Если ты за третий курс перешел, то уж институт окончишь. Это точно. По опыту многих проверено.
Список, вокруг которого завязался разговор, хранился в тетрадке, которую в свое время завел еще Масленников, когда был бригадиром. В ней велся учет тому, кто и где учится. От Масленникова тетрадка перешла по наследству к Гусеву, от него — к Суровцеву. Год от года она пополнялась новыми записями.
Ни одна бригада в комбинате не вела такого учета, может быть, потому, что не смогла сохранить так много ветеранов, работавших в ней с начала образования. Геннадий Владимирович всегда помнил о существовании этой тетрадки.
— Значит, поддерживаем наши традиции, ребята! — сказал он.
В бригаде всегда добрая половина людей училась — то ли в школах рабочей молодежи, то ли в техникумах или институтах. Собственно говоря, и без списка Масленников хорошо помнил об этих товарищах. Они и работали с полной выкладкой, а иначе и нельзя на таком массовом, темпированном строительстве, и учились за счет вечерних часов, выходных дней, а порою за счет сна, благо молодые организмы это выдерживали.
Двадцать два диплома! Двадцать два строителя получили дипломы об окончании высшего и среднего технического образования. На любой слух, в любом месте это звучало весомо, впечатляюще!
Суровцев, порывшись в ящике стола, среди вороха запачканных, истертых на сгибах чертежей нашел эту самую тетрадку.
— Давай сюда, — сказал Масленников. — Посмотрим еще раз.
Первым в списке шел он сам, Масленников, затем Александр Андреевич Гусев. Тут же была помечена и его новая должность после окончания института — начальник потока.
— «Варфоломеев Виктор Васильевич, — прочел далее Масленников, — был в бригаде столяром, теперь инженер, начальник потока. Фролов Владимир Васильевич, бывший бетонщик, сейчас старший прораб. Шмуклер Борис, Абрамович, электросварщик, теперь старший прораб. Андрухов Борис Иванович, электросварщик, окончил техникум, сейчас секретарь парторганизации строительного управления. Онищенко Леонид Иванович, монтажник, теперь старший прораб. Валентина Егоровна Ртищева, штукатур, сейчас техник на отделочном потоке. Геннадий Константинович Пискунов, бывший монтажник, сейчас начальник потока. Титов Владимир Андреевич, бетонщик, окончил институт, ныне инженер в ГАСКе — Государственном архитектурном надзоре».
Масленников прочел имена лишь тех, кто получил в бригаде дипломы за последние пять лет. Список этот сам по себе был так красноречив, что не нуждался в комментариях. Поднимая этажи, бригада поднимала и своих людей по круто восходящим ступеням жизни.
— Ну, а сам ты, Толя, выполняешь данное мне обещание? — спросил Масленников у Суровцева, когда закрыл тетрадку.
— Выполняю, — заверил Суровцев, но при этом глубоко и как-то сокрушенно вздохнул.
К двадцати двум дипломам бригады Суровцев по логике событий должен был бы добавить и свой, это лежало на нем своего рода моральным обязательством, и то, что до сих пор он не смог этого осуществить, мучило Суровцева. Масленников понимал это и чувствовал, что не надо было сильно «давить» на бригадира, но все же всякий раз при встрече не мог удержаться, чтобы не упомянуть о техникуме.
— Ведь хотел же пойти в заочный, вечерний? Михеич, что же ты?
— Непременно постараюсь! — Суровцев при этом сделал какой-то странный жест правой рукой — то ли хотел поднять ее вверх, как для клятвы, то
