своей судьбе.
Но, во всяком случае внешне, этого не было заметно. Копелев сказал мне, что выдвижение — большая честь для него, рабочего человека, что в избирательном округе ему предстоят предвыборные заседания, встречи с избирателями, они уже начались, надо произносить речи, а это для него труднее, чем собрать за месяц дом.
И сказано это было просто, кратко, безо всякого желания произвести впечатление, с той естественностью, которая не оставляла сомнения в искренности ощущений Копелева. Он и новое свое положение воспринимал главным образом как новую и нелегкую работу.
Незадолго перед выборами к Копелеву на строительную площадку приехали кинооператоры и режиссер — делать коротенький фильм о кандидате в депутаты Верховного Совета. Снимали общий план кварталов нового района, здание, которое монтировала бригада, собирая секции последнего этажа. Естественно, снимали крупным планом и самого бригадира, и его помощников, звено Валерия Максимова.
Копелев на экране энергичными взмахами рук показывал, куда ставить панели, хотя он обычно только посвистывает, а машинист сам знает, куда нести деталь. Коренастый Валерий Максимов тоже зачем-то взмахивал ломом, хотя он, находясь в непрерывном движении, старается экономить свои физические усилия, иначе его не хватит на всю смену.
И все кричали громче, чем обычно. Максимов требовал у такелажника: «Гони сюда семерку!» (детали дома обозначены номерами). Монтажник Вячеслав Шаламов, молодой и стройный, с приятным, открытым лицом, тоже командовал машинисту крана: «Давай, давай ее сюда, родную! Вира! Майна!»
Одним словом, как это часто бывает на экране, люди представали перед зрителями не в том естественном, привычном ритме своих действий, который диктовался прежде всего экономией сил, навыками и целесообразностью, а так, как будто бы не работали, а лишь картинно изображали рабочий процесс.
В этом фильме Копелев перед микрофоном коротко рассказал о себе, своей рабочей жизни и судьбе. Фильм назывался «Семнадцатая весна». Семнадцать лет работы на стройках — вот с таким рабочим багажом выходил тогда Копелев к своим избирателям, имея за плечами внешне не слишком броскую биографию, с переменами главным образом географического свойства, при устойчивости главных жизненных интересов и занятий.
Давно уже замечено, что когда монтажник прочно станет на свое дело, а следовательно, и полюбит его, этапные вехи его биографии будут составляться главным образом из перечня зданий и жилых массивов, возведенных в том или ином месте. Дома, дома, кварталы, кварталы! Однообразие? Нет! Это вещный, зримый, добрый след человека на земле. И разве он не может стать украшением любой, самой яркой судьбы рабочего и депутата!..
Есть люди — подарок для писателя. Они охотно рассказывают о себе, быстро идут на духовный контакт, более того — порою даже, сами предугадывая то, что писатель хотел бы от них услышать, рассказывая, словно бы диктуют тезисы к своей судьбе.
Но в Копелеве я сразу почувствовал твердый орешек. Он туго поддавался на расспросы, все время ссылаясь на свою занятость, и стремился отвести мое внимание от себя к успехам товарищей, всего монтажного управления в целом. Одним словом, он совершенно откровенно показывал, что не стремится к популярности, не хочет привлекать к себе излишнего внимания.
Впрочем, за многие годы моего знакомства с заводчанами, бывая на стройках и промыслах, я почти не встречал настоящих людей труда, которые бы рассказывали о себе «с придыханием», оценивали бы свои дела словами в превосходной степени. Тщеславие во всех его формах, как правило, чуждо рабочему классу.
...Прошло немного времени. 14 июля 1970 года состоялись выборы. И в первый день монтажа дома номер двадцать четыре рядом со мною на строительной площадке стоял уже не кандидат, а депутат Верховного Совета СССР.
Конечно, было бы наивно полагать, что Копелев както изменится за это время, во всяком случае внешне. Он, собственно, в те дни еще и не успел привыкнуть к своему новому положению, в той же мере как и его товарищи ни в чем не изменили своего обычного и привычного отношения к бригадиру.
«Каким ты был, таким ты и остался!» — как поется в песне.
И если поднялся нравственный авторитет бригадира, что естественно и несомненно, если выросло у него чувство самоуважения, а у бригады — гордости за своего руководителя, то все это никак не проявляло себя, ни в каких внешних формах: ни в манере обращения между собой монтажников, ни в привычках самого Копелева.
И когда один из инженеров перед гостями назвал Копелева «нашей гордостью — депутатом», я видел, как Владимир Ефимович нахмурился и опустил голову.
— Зовите меня на «ты» и просто Володя, — попросил он меня, может быть потому, что успел заметить разницу между своими, темными и моими, седыми висками.
Владимир Копелев вставал каждый день в половине пятого утра. Жил он тогда в другом конце Москвы, если смотреть от Вешняков-Владычина. От своего дома в Кунцеве Копелев ездил на первом утреннем поезде метро с пересадками ровно час двадцать минут. Потом еще приходилось идти пешком до площадки, где работа начиналась в половине восьмого.
С раннего утра фигура Владимира Ефимовича мелькала то на этажах монтируемого дома, то на этажах дома, подготавливаемого к окончательной сдаче Государственной комиссии. Он часто сам подключался к работе, брал в руки лопату, лом, шланг с бетоном или же помогал монтажникам снять со стропов крана панели и точно поставить их на монтажные отметки. В том, что делал и делает за смену бригадир, организатор монтажа, была и есть немалая толика и чисто физического труда.
А после смены его ждут почти каждый день разнообразные общественные обязанности. Надо снять рабочую одежду, помыться, переодеться и шагать от площадки в город, километра за полтора, к метро.
Своего автомобиля у Копелева нет, а казенную машину ему, как депутату, не прислали даже на первый прием избирателей. Ехать же в Люблинский район надо от Вешняков-Владычина на метро, потом на автобусе.
Первый такой прием пришелся у Копелева на вторые сутки монтажа дома номер 24. Поехал он на прием уже усталый, уж больно жаркий и душный выдался тот день в Москве. После он рассказывал мне:
— Сидел на приеме с двух дня до десяти вечера. Принял тридцать семь человек. Все шли и шли. Основные просьбы — квартирные, прописка, хлопоты по судебным делам. Дико устал! Домой добрался к двенадцати, а утром снова подъем в половине пятого.
Всю первую неделю монтажа, совпавшую с первым приемом избирателей, я ходил к Копелеву
