И это несмотря на наш успех. Наш успех заключается в том, что власти целых 6 лет не могут принять Закон о чрезвычайном положении. Наш успех заключается в том, что со стороны правительства до сих пор поступают жалобы на «недостаточную готовность населения к чрезвычайному положению», на «недостаточное понимание обществом намерений правительства». Тем временем «Дело “Шпигеля”» и «Кёльнский телефонный скандал»[45] продемонстрировали, что правительство само не заслуживает доверия. Правительство подыграло нам, само себе наступило на ногу. Наш успех заключается в том, что Закон о чрезвычайном положении весьма непопулярен среди населения, а ведь правительство привыкло, что население — это покорно голосующий народ. Теперь, однако, возникла опасность, что мы — из–за охватившего нас чувства усталости, утомления — просто войдем в чрезвычайное положение, как скот в ворота бойни. У многих из нас, хотя они и знают, что нам грозит, уже нет никакого желания париться в этом убожестве дальше, защищать себя. Хотя очевидно, что Штраус, добрейшей души человек, не просто доведет нас своими исками до нищеты[46], а сразу велит «изъять из обращения» (то есть арестовать), чего он, конечно же — отметим это после серьезного изучения его совести и его личности (ведь он у нас весьма достойный человек) — терпеть не может делать; что вообще арестовывать будут по одному подозрению; что западные немцы с удовольствием будут сажать западных немцев; что женщины… что бомбоубежища… что свобода… в общем, это будет конец многому, если не всему.
И хотя мы понимаем, чем нам всем грозит Закон о чрезвычайном положении, мы рискуем получить его — из–за нашей усталости, нашей апатии, нашей увлеченности другими делами.
Именно мы — те, кто понимает, что стоит на кону, несем ответственность за происходящее. Ответственность лежит на профсоюзах, на социал–демократах, на Нимеллере, Куби, Хаффнере, Аугштайне, Энценсбергере, Пакценски[47]. На каждом, которого можно назвать в этом ряду и в этой связи, нравится это ему или нет. Ответственность лежит на каждом уставшем противнике Закона о чрезвычайном положении. У них всех есть возможность присвоить себе ту же честь, которой до сих пор еще может гордиться СДПГ: тем, что в 1933 году именно эта партия проголосовала против закона о предоставлении правительству чрезвычайных полномочий. После 12 лет национал–социализма, 15 лет федеративной республики и 6 лет дискуссий о чрезвычайном положении, после такого грандиозного опыта и таких больших возможностей обобщения знаний не должно быть проблемой остаться «хорошим демократом». Относительно закона о предоставлении чрезвычайных полномочий, того, что ему предшествовало и что за ним последовало, можно было еще какое–то время питать иллюзии[48]. Относительно законодательства о чрезвычайном положении мы не можем сегодня питать каких–либо иллюзий. Даже если бы нам очень этого хотелось.
Шанс, который еще у нас есть, можно легко рассчитать: правительство хотело бы покончить к рождеству по меньшей мере с частью законодательства о чрезвычайном положении. До этого состоится съезд СДПГ. Если на нем прозвучит твердое «нет» хотя бы использованию бундесвера при «внутренней чрезвычайной ситуации», хотя бы принудительному набору женщин в подразделения вооруженных сил, хотя бы контролю над прессой в условиях «внешней опасности» и хотя бы аннулированию права на забастовки — тогда между СДПГ и правительством будут продолжены переговоры и тогда принятие законодательства о чрезвычайном положении отодвинется к временам предвыборной кампании. Ну, а когда наступит предвыборная кампания, никакой закон о чрезвычайном положении принять не удастся; это не по силам ни СДПГ, ни ХДС, ни даже господину Штраусу, добрейшей души человеку.
Если мы добьемся этой отсрочки, будет выигран по меньшей мере год. За это время состоятся выборы. Кто знает, что будет после выборов — ведь влияние ХДС, без сомнения, падает. До этого времени у нас еще должно хватить дыхания. За это время нам должно что–нибудь прийти на ум. Мы не хотим, чтобы с нами обращались, как со скотом на бойне. Мы ни в коем случае не должны позволить, чтобы нас вели на убой, как скотину.
Ваша
Ульрика Мария Майнхоф
«Конкрет», 1964, № 1
ТРЕТИЙ ПРОЕКТ
Конечно, либерализация нового проекта Закона о чрезвычайном положении[49] — это победа левых. Но это, не будем обольщаться — пиррова победа. Однако даже такой победе противники Закона о чрезвычайном положении имеют право радоваться. Либерализованный проект — это такой компромисс, с которым уже не согласен Шрёдер! Это — пример того, чего может добиться внепарламентская оппозиция. То, что годами казалось незыблемым, сегодня отвергнуто: только на 4, а не на 7 дней может быть произведено задержание без решения суда; в чем заключается различие между забастовкой как разрешенной формой борьбы рабочих за свои права и запрещенной политической стачкой, должно быть определено позднее; отпадает обязанность женщин служить в армии, а также право правительства издавать чрезвычайные постановления; право провозглашения «внутренней чрезвычайной ситуации» остается за парламентом. Все эти уступки со стороны правительства в проекте Закона о чрезвычайном положении должны вдохновить нас на продолжение борьбы за прочность демократии в ФРГ, за то, чтобы полностью наконец пресечь атаки правительства на гражданские свободы, заложенные в конституции.
Эти уступки действительно являются не только успехом массовых, упорных протестов интеллигенции против проектов Шрёдера и Хёхерля о чрезвычайном положении, одновременно они создают новую политическую ситуацию. Как остроумно проговорился Люке, «развитие ситуации за последние восемь лет привело нас к новому знанию». Новый проект — не только результат успешной борьбы левых, но одновременно и плод их политического поражения[50].
Легко подсчитать, что мы получили наряду с «либерализацией» от того, что СДПГ теперь вовлечено в дела правительства христианских демократов.
Парламент, который уже не независимая контролирующая инстанция, а всего лишь «широкая основа правительства», уже не требуется нейтрализовывать. Внепарламентская оппозиция, которая хотя и недовольна СДПГ, но долго еще не разорвет с ней пуповину, не является таким сложным объектом для подавления, каким являлась оппозиция с парламентским влиянием. У правительства в руках теперь сосредоточена такая власть, что правительство может смело действовать как угодно, даже не добиваясь легитимного изменения конституции. Давайте учтем и другие «новые знания» последних лет.
Не нужно отменять свободу собраний, если власть научилась хорошо манипулировать имеющимся законодательством о проведении собраний, если и без того можно получить полицейское разрешение на проведение запланированной демонстрации только в переулке, только после очень заблаговременно поданной заявки и только после тщательного предварительного изучения этой заявки — и при условии, что вокруг вас будет стоять полиция, которая в любой момент готова начать бить.
Студентам в Берлине, Гамбурге, Франкфурте, Мюнхене и в других городах, подвергшимся зверским избиениям со стороны полиции, так и не дали возможности разоблачить полицейский террор. Полиция не Упускает шанса поупражняться в жестокости, запугать, продемонстрировать «сильную власть» толщиной с дубинку до чрезвычайного положения без всякого чрезвычайного положения. Практически оставшееся без последствий полицейское насилие последних годов и месяцев, отмеченная при этом дикость (пусть даже ответственные политики в федеральных землях всегда говорили об умеренности и дистанцировались от действий полиции) — безусловно, все это надо понимать как «обкатку» методов репрессии на случай чрезвычайного положения, — не обращаясь к непопулярным у населения изменениям в конституции.
Далее: зачем ограничивать свободу прессы (которая принимается за чистую монету почти исключительно малотиражными газетами), когда оказалось, что проще с помощью акций, наподобие «дела “Шпигеля”» надолго исключать из жизни отдельные издания, не связываясь со всем журналистским сообществом сразу. Концерн Шпрингера стоит на стороне правительства, «Франкфуртер альгемайне цайтунг» может в случае необходимости быть достаточно дисциплинированной, чтобы не ударить правительство в спину, «Шпигелю» показали кулак, в «Штерн» в одиночку сам себе не помощник.
Уже один тот факт, что до сих пор ни телевидение, ни бульварная пресса не разоблачили пресловутые «студенческие беспорядки» как полицейские беспорядки, оправдывает отказ правительства от ограничения свободы прессы. При этом происходит монополизация прессы в виде ее концентрации в руках концерна Шпрингера — и вряд ли стоит опасаться комиссии по расследованию нарушений антимонопольного законодательства, раз в эту комиссию должен войти сам Шпрингер.
