Уже один тот факт, что до сих пор ни телевидение, ни бульварная пресса не разоблачили пресловутые «студенческие беспорядки» как полицейские беспорядки, оправдывает отказ правительства от ограничения свободы прессы. При этом происходит монополизация прессы в виде ее концентрации в руках концерна Шпрингера — и вряд ли стоит опасаться комиссии по расследованию нарушений антимонопольного законодательства, раз в эту комиссию должен войти сам Шпрингер.
Предварительное согласие на отказ от отмены права на объединения и забастовки — только уловка, которая свидетельствует о тактическом гении Люке. Он четко сказал, что этот пункт будет отложен и еще обсужден, а вовсе не отменен или вычеркнут из намерений правительства. Люке, однако, этим шагом усиливает позиции людей Лебера[51] в Объединении немецких профсоюзов, придает вес их словам, что надо–де «вести переговоры и оказывать влияние» — якобы только таким образом можно чего–то достичь. Люке ослабляет сопротивление, союз между профсоюзами и интеллигенцией, он обрабатывает тех и других по одиночке, он знает, что делает, он, в отличие от Шрёдера и Хёхерля, большой дока.
Между тем, против кого собираются использовать полицию, Федеральную пограничную охрану и бундесвер в случае «внутренней чрезвычайной ситуации», как не против организованных масс — кстати, организованных профсоюзами — против рабочих? Если оставят право на забастовку, военные не будут нужны: для оккупации предприятий и принудительного прекращения забастовок на отдельных заводах вполне будет достаточно полиции.
«Либерализованный» проект законодательства о чрезвычайном положении вполне компенсируется созданием «большой коалиции», то есть единением правительства с парламентом. Добавим к этому «новое знание» в деле концентрации прессы, резиновые дубинки и отказ Конституционного суда рассматривать «дело “Шпигеля”». Добавим и не лишенное элегантности обращение правительства Кизингера с германской и иностранной общественностью.
Итак, уступки в новом проекте и его «либерализация» — это и компромисс, и уловка, но в первую очередь это свидетельство того, что правительство уже имеет такую власть, какую оно прежде хотело получить именно с помощью Закона о чрезвычайном положении. Одновременно становится ясно, что «большая коалиция» не прочь устроиться у власти на длительный срок. И что обеим участвующим в этой коалиции партиям демократия уже не нужна.
«Конкрет», 1967, №4
БОРЬБА ПРОТИВ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА — КЛАССОВАЯ БОРЬБА
Что, собственно, происходит?
Повсюду — демонстрации и сопротивление законам о чрезвычайном положении, а «Франкфуртер альгемайне» в то же самое время торжествующе пишет о «звездном марше» на Бонн[52]: «Бонн облегченно вздохнул, увидев результаты “звездного марша”». Это — в заголовке, а непосредственно в тексте передовицы: «Депутаты — это не «посыльные народа», которые за каждый свой шаг должны постоянно давать отчет «избирателю» (вот как: «избирателю» — в кавычках! — почему бы тогда сразу не написать: «так называемому избирателю»? — У. М.). Депутаты обязаны действовать в соответствии с указаниями своей совести, а не по указке отдельных личностей и групп» («Франкфуртер альгемайне цайтунг», 13.05.1968). Итак, Бонн не испугался, Бонн не поставлен на колени[53]. 10 лет идет борьба против законов о чрезвычайном положении, а до сих пор, оказывается, депутаты никому не подотчетны — кроме, конечно, своей «чистой» совести — то есть они не обязаны давать отчет избирателям ни в том, как они представляют в парламенте их, избирателей, интересы, ни в том, кто им, таким депутатам, покровительствует. 10 лет идет борьба против законов о чрезвычайном положении, а Бонн облегченно вздохнул — и, если не будет сбоев в расписании, то законы о чрезвычайном положении будут приняты в намеченное время. Так что же, собственно, происходит?
Итак, 10 лет шла борьба с законами о чрезвычайном положении, а мы так и не поняли за это время, что все, чем мы занимались, — это не боле чем формальная дискуссия о тех или иных положениях конституции, крючкотворство, которым обычно занимаются юристы и эксперты. Мы так и не поняли что законодательство о чрезвычайном положении это генеральное наступление хозяев капиталистического общества на политическую демократию; генеральное наступление властителей на подвластных; генеральное наступление правящего класса на всех тех, кто не захотел стать частью системы тотального потребительства.
Мы говорим: «борьба против законов о чрезвычайном положении». Но какая это, к черту, борьба, если она велась только посредством полиграфических машин, безвредных мероприятий, посредством словес -и целью ее было всего лишь сохранить в неприкосновенном виде конституцию, защитить политическую демократию. Это была борьба в обороне. Да, конечно линии обороны за эти 10 лет значительно окрепли, к одиноким ученым и журналистам примкнули профсоюзы, студенты, писатели — все больше и больше народу — но превращение движения в массовое не изменило его содержания: даже профсоюзы защищали лишь конституцию и политическую демократию.
По этой причине одновременно с ростом движения против чрезвычайного законодательства мог расти концерн Шпрингера, «рурские господа»[54] могли вычеркивать из бюджета статьи о пособиях для нуждающихся рабочих, а домо- и землевладельцы — действовать в соответствии с планом Люке[55]. Короче говоря, одновременно с ростом движения против законов о чрезвычайном положении — и движение никак этому не препятствовало — росла и власть хозяев — не только экономическая власть, но и политическая (за счет интеграции СДПГ в правительстве ХДС). То, что теперь хозяева хотят сделать, — не более чем парламентская ратификация их политики, подтверждение их возросшей власти. Собственно, им даже нельзя это ставить в вину. В конце концов, они никогда и не говорили, что законы о чрезвычайном положении принимаются в соответствии с волей избирателей.
Мы занимались обороной — защищали политическую демократию, а должны были нападать— нападать на союзы предпринимателей, на всех их приспешников и прихлебателей в госаппарате и в обществе. Мы высоко подняли над собой как знамя конституцию — а должны были сражаться за то, чтобы в обществе были созданы социально–экономические условия для сохранения и расширения демократии. Мы выдвигали аргументы против законов о чрезвычайном положении — а должны были бороться против власти монополий, против расширения концерна Шпрингера или, как минимум, радикально отстаивать наше право жить так, как мы хотим, право на автономию, на самоопределение.
Поскольку мы ввязались в схоластический спор о конституции, мы сделали так, что нашими противниками оказались парламентарии, которые ни перед кем не ответственны, «кроме своей совести», а не хозяева концернов и не социал–демократы, пошедшие в услужение концернам. Мы сделали вид, будто у нас и вправду существует «беспартийное государство», отвечающее за «всеобщее благоденствие», то есть мы не превратили законы о чрезвычайном положении в предмет классовой борьбы. Поэтому Бонн и «вздохнул облегченно».
Итак, мы не смогли отрешиться от засушенной формалистики конституционного спора и не смогли перевести дискуссию в плоскость классового конфликта — так, чтобы каждый, кто стоит у доменной печи, у прокатного стана, у конвейера, у упаковочного стола или сидит в бюро, за письменным столом, в аудитории, в классе, в учительской, — каждый мог понять, что он — жертва социального гнета, жертва произвола тех, кто «наверху», тех, кто «все равно что хочет, то и делает». Именно потому, что мы не занимались защитой политической демократии как социально–экономической демократии, как борьбой против классовой диктатуры хозяев, именно потому, что мы передоверили борьбу против чрезвычайного законодательства профессорам, может быть, и компетентным в своих областях, но как общественная сила равным нулю, именно потому, что мы занимались борьбой с преступниками средствами Армии Спасения, Бонн и вздохнул облегченно.
Упрекать во всем этом одни только профсоюзы значило бы направлять критику не по адресу. Профсоюзы исторически и по своей сути всегда были оборонительными организациями. Для них классовая борьба всегда была борьбой за то, чтобы ограничить эксплуатацию, в лучшем случае — смягчить ее, а вовсе не устранить совсем. Вот они и защищали рядом с нами свое право на забастовку — не для того, чтобы этом правом пользоваться, а для того, чтобы не потерять ни одного из своих формальных прав. Наша критика адресована в первую очередь тем интеллектуалам внутри и вне профсоюзов, кто должен был приложить свои силы и знания, чтобы разработать для профсоюзов стратегию выхода из состояния обороны, то есть преобразовать борьбу против законов о чрезвычайном положении в открытую классовую войну. Вместо этого они подсовывали профсоюзам разные казуистические кляузы, помогали организовывать протесты, готовили базу для «звездного марша» на Бонн — марша, после которого «Бонн облегченно вздохнул». Они оказались лишены стратегического уровня мышления.
