тревоги и сожаления, поскольку во мне одновременно существовала память о её, устремлённых к горизонту, потоках. Я знала, кто эта девушка. Знала, что её образ вошёл в меня из информационного поля отца, сидящего рядом. Что я увидела его сегодняшний ночной сон, о котором он и сам пока что не забыл. Я увидела также ещё одну особу, узкое лицо которой было неприятным, глаза колючими и даже злыми. Именно она оттащила того, кого я чувствовала, как себя, не будучи им, от той девушки к обрывистому берегу, в котором торчала одна из опор, держащая мост. И тотчас же ноги стали вязнуть в противной раскисшей глине, хранящей остатки прежней речной влаги… Возникла потребность скинуть с себя противные ощущения, и я вернулась в наш сад — в ясную реальность, где не было места всей этой гнетуще-туманной чепухе.
— Найди Нэю, — сказала вдруг я. — Ты же видишь её в своих снах… Я рада, что тебе удалось одолеть тот скользкий обрыв и не свалиться вниз. А та река, на берегу которой ты и увидел её впервые, вовсе не исчезла. Она так и продолжает свой бег к горизонту. Она по-прежнему глубокая и очень широкая. Скажи, а это та же самая река, что протекает рядом с нашим домом? — и ответила сама себе, — Кажется, нет. Наша река не протекает через пределы столицы, она течёт через наш городок, выходя из лесов. Рек же вокруг так много…
Он вздрогнул и обернул ко мне изумлённое лицо, не сумев так быстро овладеть собственной мимикой, как отлично умел это проделывать почти всегда. — Где? Я не знаю, где искать. Да и есть ли она? Я забыл её. Не помню её лица. Она могла измениться. Постареть. Здесь рано все стареют.
— Мама же не старела.
— Мама была нездешней. Ты это понимаешь? Её не могло здесь быть, но она была. Хотя теперь, когда её нет, я уже не верю в то, что она была. Я приезжаю сюда, и каждый раз думаю: сон! Ничего и никого не было. Но вхожу, и вот ты. Моя прекрасная девочка, которую я забывал на годы. Разве ты простишь мне? Я до сих пор не прощаю своей матери её холодности, что она проявляла ко мне в детстве. А сам? Не верь тому, кто будет уверять тебя, что можно жить без любви. Не может человек жить без любви. Когда вырастешь, никогда не люби похожих на меня. Люби добрых, способных на верность. И сама не мучай никого.
— Ты мучил маму? И Нэю тоже?
Он прижал лицо к моему телу, к груди, спрятал его. И я невольно потянулась погладить его серебристый ёршик волос. Он был забавно колкий и шёлковый одновременно, и я провела по его голове, не скажу, что с любовью, но с удовольствием. Прощать его окончательно я не собиралась, но жалость была.
— Если бы я нашёл Нэю, я полюбил бы её и постаревшую, — сказал он. — Она настолько добрая, что смогла бы полюбить и тебя. И глаза её такие родные и земные. Но где она? Мама не захотела мне рассказать ничего. Её тайну. Я даже уверен, что и Хагор всё знает. Но он никогда и ничего не скажет мне. Он не способен прощать, как и Гелия. А Нэя способна прощать.
— А ты способен прощать?
— Нет.
— И я нет.
— Ты? Что и кому ты можешь или не можешь простить? Ты же девочка. Ты ещё не обидела никого, и тебя кто тут обижал? Но ты старайся в жизни не причинять никому зла, и избегай тех, кто носит зло в себе.
Получалось, что я должна была избегать его. Я же считала его во всём виноватым. Но я об этом не сказала. Зачем? Я почти всегда молчала. И он считал, что это местное влияние. «Они все тут немые», — говорил он. — «И ты выросла такая же».
— Гелия ни разу не приснилась мне, — сказал он. — Даже уйдя, она не желает утешить меня хотя бы иллюзорным бликом, брошенным в мой сон…
«Ещё чего, утешать тебя»! — подумала я, но опять промолчала.
— Нет, — продолжал он, — она не приходит, чтобы явить мне своё стойкое и ледяное непрощение. В ней никогда не было любви ко мне. Но почему так? За что я-то любил её столь безумно? И ведь буквально безумно. Что я творил раньше… — и он умолкал, воззрившись мне в глаза безумными глазами очень красивого зелёного цвета. Во время своих признаний он и выглядел безумным.
— Теперь ты улетишь на свои звёзды? — спросила я, ничуть не огорчаясь по этому поводу. Что бы я и потеряла, не будь его? Мне казалось, что ничего.
— Как я могу оставить тебя здесь одну? Ты шутишь? — Он смотрел так, будто искал в моих глазах соринку, — ты должна переехать жить ко мне.
— И не мечтай, — буркнула я, — я хочу тут. Я не привыкну нигде.
— Ты привыкай пока что к мысли, что ты будешь жить со мной в городе в лесах. Там есть и подземный город, выходящий в горы. Ты видела разве горы? Это же красота, мощь!
Я видела и не раз, летая туда с дедушкой, но отцу зачем было знать?
— Мне не нужна никакая Нэя, — ответила я, — и никто не заменит мне маму. А себе ищи, мне всё равно. Мамы уже у меня не может появиться. Я … — тут я неожиданно пролилась обильными слезами.
Он в растерянности посадил меня к себе на колени и, прижав к себе, стал целовать мои волосы и лоб. Не скажу, что меня это сблизило с ним. С тем же эффектом меня могли бы целовать и соседки, не жалеющие мою маму ни при жизни, ни после гибели, уверяющие, что гибель людей вТелебашне это кара Надмирного Отца. Но почему, думала я, Надмирный Отец, любя их, злых шептуний, должен был не любить и карать мою прекрасную маму?
Взросление как первое прикосновение к душе отца
Дедушка в тот день даже не вышел к отцу. Вернее, его и не было в доме. Он где-то пропал. Думаю, в горах. Он вернулся потом вскоре. Бабушка же никак не проявила своего отношения к смерти мамы, в том смысле, что она не уронила и слезинки. Но, может быть, она и плакала у себя в своей комнатке ночью. Потому что однажды я проснулась от её стонов за стеной. Она словно вопрошала кого-то, хотя я знала, что там не было никого, кроме неё.
— За
