— Долгожитель один… — нехотя буркнул тот. — Из персональных пенсионеров.
Радецкий замолчал, а Турусов не хотел задавать вопросы. Ждал, когда напарник сам все объяснит.
Радецкий не спешил. Он задумчиво покусывал губы, шевеля пальцами правой руки, то и дело сползавшей вниз с полки.
— Так Карелии и не увидели! — нарушил молчание Турусов.
— Не велика беда. Зато чуть один ты не остался! — ответил Радецкий и снова замолчал.
Турусов умел властвовать над своими чувствами. За минуту он потерял всякий интерес к происшедшему и направился в другой угол вагона проверить целостность и сохранность надежно упакованного груза.
Все ящики были на месте, только один — «ТПСБ-1748» почему-то стоял отдельно и на верхней его части виднелись свежие царапины.
Сомнений не было — кто-то пытался вскрыть ящик; царапины начинались в одной точке и оттуда веером разбрызгивались по всей поверхности. Видимо, подставляли отвертку или узкую стамеску и лупили по ней молотком.
Радецкий снова застонал и заворочался на полке, пытаясь найти наименее болезненную позу. Турусов отвлекся, вернулся к купе для сопровождающих, хотел помочь напарнику, но не знал чем.
— Воды выпьешь? — спросил он.
Радецкий отрицательно замотал головой, переместился подальше от края и успокоился.
А Турусов вернулся к ящику и задвинул его в угол, к остальным деревянным кубам и паралеллепипедам.
Время шло. Состав рывками продолжал путь. Радецкий спал, постанывая во сне, а Турусов сидел у окна и мысль его металась между царапинами на ящике и заоконными пейзажами.
В его воображении выстраивались в одну прямую цепь события, происшедшие в его присутствии или отсутствии, но так или иначе касавшиеся его. Начиналось все с появления нового ящика, сразу же изъятого людьми в темных плащах, и заканчивалось свежими царапинами на ящике «ТПСБ-1748». Ах да, еще было покушение на Радецкого. Его пытался убить какой-то долгожитель из персональных пенсионеров. Интересно, откуда Радецкий знает о его персональной пенсии? Или старичок сам ему рассказывал о себе, потихоньку вытаскивая из авоськи с овощами добротный нож для разделки мяса?
Состав резко затормозил. Даже вагон заскрипел и ящики сдвинулись с места. Турусов подскочил и прильнул к стеклу. Радецкий приподнял голову и попытался сесть, но тут же застонал и снова лег.
— Что там? — хрипло спросил он.
— Остановка… — Турусов отошел от окна и откатил дверь вагона.
— Закрой! Дует! — заерзал на полке раненный напарник.
— Сейчас, только посмотрю в чем дело.
Турусов выглянул из вагона и увидел каких-то людей, копошащихся у паровоза. Их вагон оказался в самом хвосте, а впереди стояли несколько десятков других вагонов, пара цистерн, открытые груженные платформы. Состав остановился на правом повороте и Турусов мог видеть каждый вагон.
— Закрой! — снова застонал Радецкий.
Турусов задвинул дверь.
— Что-нибудь увидел? — поинтересовался напарник.
— Да, — ответил Турусов.
— Что?
— Какие-то люди у паровоза. А наш вагон самый последний в составе.
— Это что-то новенькое, — Радецкий повернулся на бок и посмотрел на напарника. — Мы же всегда в начале ехали… А что за вагоны впереди?
— Такие же, плюс несколько открытых платформ и цистерн.
— Вот те на! — Радецкий задумался, глядя на Турусова.
Состав дернулся, прополз несколько метров и снова остановился.
— Посмотри-ка еще раз! — попросил Радецкий, приподнявшись на локте.
Турусов откатил дверь и в вагон, словно далекое эхо ворвался чей-то крик.
Турусов, прищурившись, заглядывал вперед. Увидел лишь, как несколько раз открылась и закрылась дверца кабины машиниста, потом снова открылась и из проймы что-то вывалилось, грузное и бесформенное. Состав опять дернулся и поехал. Дверь накатилась на Турусова, но он подставил колено и продолжал смотреть вперед.
Вагон неспеша проехал мимо лежащего на насыпи человека в синем комбинезоне, который, казалось, пытался подгрести под себя всю землю. Если бы не струйка крови на виске и не косивший на небо глаз, его можно было бы принять за живого.
Как только вагон проехал мимо лежащего на земле, Турусов сглотнул слюну и с силой задвинул дверь.
— Они кого-то убили. — Турусов обернулся к напарнику, кривя губы, словно сам ощущал физическую боль.
Радецкий побледнел. Может, он уже до этого был бледным, но Турусов именно сейчас заметил неестественный оттенок его лица.
— Неужели выследили? — прошептал Радецкий.
— Кто? — спросил Турусов.
— Геранты. Искатели минувших приключений…
— Это те, которые хотели убить тебя? — Турусов заглянул в глаза напарника.
— Да-а, они.
— А что им надо?
— О! — Радецкий горько усмехнулся. — Им надо то, чего никто им дать не может. Покой!
— Вечный покой? — Турусов вопросительно глянул на Радецкого.
Тот кивнул и отвернулся к стене.
Приближался вечер. За окном стемнело. Радецкий все так же лежал, уткнувшись в угол.
Турусов забрался на свою полку и хотел заснуть, но неосмысленное беспокойство не покидало его. Он чувствовал, как кто-то вырвал его судьбу из рук провидения и теперь все уже зависит не от случая, а от чьей-то воли. Эта воля выбирает путь для состава, она же влечет их куда-то, может быть, для развязки, может, для испытаний.
Смежил веки и настроился на убаюкивающую музыку колес.
Он уже спал, когда состав медленно остановился и музыка колес влилась в тишину. Во сне он куда-то спешил, и вдруг замедлил шаг и огляделся по сторонам, явно услышав чей-то зов.
Прошло полчаса после остановки поезда.
— Может, здесь? — прозвучал голос по ту сторону вагона и дверь открылась.
В вагон вскарабкался крепкий старик невысокого роста в бушлате и танкистском шлеме.
— Ну вот мы и прибыли! — негромко сказал он себе. — А почему же нас не встречают?
Старик прошелся к ящикам, потер руки, улыбнулся и направился бодрой походкой к служебному купе.
— Эй, товарищ! — зашептал он.
Сон Турусова опять сбился с ритма. Он зашел в датсан и тут какой-то нищий цепкими пальцами схватил его за рукав, и как он не пытался вырваться, ничего не получалось.
— Товарищ! — снова зашептал старик, дергая за одеяло.
— Что такое! — раздраженно буркнул Турусов и открыл глаза.
— Прошу прощения, — зашептал гость. — Разрешите вас на минутку.
Пришлось отпустить сон.
Турусов слез с полки и, напряженно раглядывая старика, пытался прочитать его лицо.
— Какой вы однако молодой! — укоризненно покачал головой старик. — Стало быть, вы теперь один-одинешенек остались?
— Почему один? — со сна удивился Турусов.
В возникшей минутной тишине было слышно посапывание Радецкого. Старик сделал шаг вперед и замер.
— Вот так да! — наконец прошептал он и огорченно развел руками. — Прям, Гришка Распутин: и в огне не горит, и в воде не тонет…
— Так это вы его! — Турусов, стараясь не шуметь, приблизился к ночному гостю.
— Спокойнее, молодой человек! Я имею право на все, что делаю! А вы еще слишком молоды. И его — он показал рукой на Радецкого — я знаю достаточно давно, чтобы решать его судьбу…
Четко произнеся эти фразы, старик деловитой походкой подошел к ящикам, чиркнул спичкой, довольно крякнул и задул мелкий огонек.
Состав тронулся и пятно дорожного фонаря поползло по деревянному полу вагона в сторону ящиков. Снова стало темно, только возле окна было как-то серо, четче видны были силуэты, столик, полки.
Ночной гость вновь подошел к Турусову, самодовольно улыбаясь, отчего на дряблых щеках морщины складывались гармошкой.
— Вы еще очень молоды, — повторил он. — У вас еще совершенно нет прошлого. В отличие от меня. И даже когда вы постареете, ваше прошлое будет всего лишь вашим личным опытом. Вот ведь и работа у вас довольно гнусная: сопровождать чье-то прошлое и делать вид, будто вы его охраняете. Я бы вам посоветовал заняться чем-нибудь другим, более благодарным.
— Мне нравится моя работа, — монотонно процедил сквозь зубы Турусов.
Радецкий пошевелился и застонал. Старик враз обмяк, съежился. Занервничал.
— Жаль, нет у меня времени наставить вас, молодой человек, на путь истинный. Ну, да ладно. Во встречи!
Старичок отодвинул дверь и спрыгнул в темноту.
Турусов подскочил к дверному проему, испуганно выглянул и оцепенел: состав стоял, вокруг было тихо и только издалека едва доносился шум уходящего поезда. Стук колес, других, далеких колес.
…И погружалось время в туман тишины, все глубже и глубже уходило и, не в силах будучи передвигать часовую стрелку или шевелить секундною, останавливалось оно. И не было ни видно, ни слышно его присутствия. А только тишина и туман. Туман и тишина.
