Подскочила Ираида, желая передать свекрови восковые свечечки, но бабка Косых ее строго осекла:
– У тебя, девка, делов, что ли, нету? Чего мечешься как угорелая? Сейчас мужики придут – гроб принесут. Чем людей встретишь?
– Это что это, теть Маш, обед, что ли, варить?
– Обед не обед, а помин в доме быть должен, – отрезала старуха.
Озадаченная Ираида подалась на кухню, а боевая Косых продолжала начатый штурм:
– Полина, свечки-то возьми. Поставь. Не сиди. Уважь мужа.
Звягина словно не слышала стрекота напористой старухи. Сидела, не поднимая головы, не отвечая на робкие вопросы пришедших.
– Полина! – чуть ли не взвизгнула бабка. – Вставай-ка. Ставь свечки.
Полина Михайловна медленно поднялась, выражение ее лица говорило только об одном – «оставьте меня в покое». Тем не менее свечи взяла, прошелестела «спасибо» и снова села на стул.
– Поля, – строго изрекла старуха, – ты зачем это, мать, опять села? Я тебе почто свечки дала? Чтоб ты с ними сидела, что ли? Давай-ка, поднимайся, ставь: к иконам, к изголовью…
Звягина недоуменно смотрела то на свечки, то на Косых. Когда взгляд ее перебегал на лицо мужа, брови складывались домиком, и на лице появлялась страдальческая гримаса. Старуха внимательно следила за взглядом Полины и, как только та намеревалась снова сесть, начинала атаковать ее вопросами:
– Во что свечки-то ставить будешь?
Звягина сокрушенно качала головой.
– Рюмки-то у тебя есть? Рюмки доставай.
Полина послушно вставала, шла к занавешенному серванту, приподнимала простыню и извлекала оттуда несколько рюмок. Ставила на указанные места – свечки в них заваливались набок.
– Не будут стоять, – подстегивала ее Косых, – пшена принеси.
– Ира, – тихо звала невестку Звягина.
– Сама принеси, – командовала старуха.
Похожая на ведьму, скорченная полиартритом, лупоглазая Косых точно знала, что надо делать. Свято верила, что вот он, Зяма, дорогу к Господу проложил, а Полька, как про себя называла она Звягину, метаться еще долго будет. А если и чего похуже-то – впадет в тоску неизбывную и сгинет вслед за мужем-то. Смерть, чудилось ей, свой отпечаток оставила не на лице мертвого Зямы, а на Полинином почерневшем лице. Бросить смерти вызов Косых никогда не осмелилась бы – не ее это дело. Ее дело – соломку подкладывать да договариваться, если это возможно.
Полина Михайловна вернулась с рюмками, наполненными пшеном, по центру их были воткнуты свечи, по округлым восковым краям которых кое-где налипли желтые маленькие пшенные шарики. Звягина протянула рюмки старухе, та заворчала:
– Чего ты мне их суешь? Я, что ли, жена? Ставь теперь.
– Куда? – выдавила из себя Полина.
– Ты, Поля, из себя дуру-то не строй, – заклекотала Косых. – Никак забыла, что говорено? К иконам… к изголовью…
Звягина сделала круг по комнате, даже не догадываясь, что можно было переложить рюмку из одной руки в другую и легко поставить ее на нужное место. Расставив, вопросительно посмотрела на старуху.
– Чего смотришь-то? Зажигай.
И снова Полина остановилась в растерянности – спичек не было. Позвала было невестку, но снова вмешалась Косых, укоризненно выговаривая:
– Сама, Поля. Сама. Ты мужа провожаешь. Где у вас спички?
Звягина кивнула головой на кухню, где чем-то погромыхивала Ираида.
– Вот и возьми, моя хорошая, – вдруг подобрела Косых, и голос ее изменился. – Возьми и свечечки-то зажги.
Полина кругом обошла мужа, вошла в кухню и, уткнувшись в невесткину спину, попросила:
– Ира… Воды дай.
Увидев, что Звягина пьет воду жадными глотками, Косых довольно хмыкнула и громко спросила:
– А где Ольга-то ваша?
Ираида обмерла:
– Чья Ольга?
– Меченая… – не глядя на невестку Звягиных, уточнила старуха.
– Это ты зачем, теть Маш, Ольгу мою вспомнила? – У Ираиды Семеновны посинели губы и екнуло сердце.
– Да вон она, – спокойно ответила Косых и ткнула пальцем в окно. – Она и малой твой…
Ираида подскочила к кухонному окну и увидела феерическое шествие нарядных кудрявых «лилипутов». Ветер трепал подол Ольгиного платья, и оно облипало ее плотные ноги почти до щиколотки. От этого казалось, что девочка борется с назойливой тканью, иначе зачем бы она несколько раз подтягивала непослушное полотнище к толстым коленкам.
Вовка двигался за сестрой тенью, над головной частью которой светился кудрявый белый нимб, не послушный ветру. Личико мальчика было скорбно-выжидающее, он крутил головой, пытаясь разглядеть во всякой мимо проходящей женщине так не вовремя исчезнувшую маму.
Дети еще издалека увидели у бабушкиного дома столпившихся людей, часть из которых были черноплаточные женщины.
– У бабы гости? – спросил Вовка.
Оля не успела ему ответить, как из дома выбежала мать и бросилась в их сторону, отчаянно размахивая рукой. Девочка от неожиданности присела, ожидая традиционной в таком случае оплеухи. Инстинктивно она пыталась стать ниже ростом – может, не заметит. Ничего подобного, конечно же, не случилось. Ольгино счастье, что Вовка опередил мать и подбежал к ней раньше, чем та успела добраться до дочери.
– Ма-а-ама! – радостно заорал мальчик. – Ма-а-ама! Ты не уехала.
– Куда же я уеду-то, сыночка? Куда я от тебя уеду, мой родненький? – Ираида заразилась Вовкиными эмоциями. – Давай мама тебя обнимет. Моего мальчика. Ангел мой! Солнышко мое!
От такого напора материнский любви оторопела не только Ольга, но и сам Вовик. Обретя мать заново, он успокоился и разом устал от этих «телячьих нежностей».
– Ты зачем уехала? – строго спросил он не оправдавшую надежд мамашу.
– Куда, сыночка? – размазывая слезы по лицу, уточнила Ираида.
– Олька сказала… – в который раз сдал сестру Вовик.
– Ах, Ольга сказала… – поднялась с колен Ираида Семеновна.
Вовка, не глядя на мать, кивнул головой, а потом что есть силы заорал по направлению к дому:
– Де-еда! Во-о-ва при-и-ше-ол!
Ираида подскочила, как ошпаренная, и дернула сына за руку:
– Не ори! Нету деда!
– Уехал? – полюбопытствовал мальчик.
– Уехал. Уехал твой дедушка, – запричитала женщина.
– Куда? – продолжал допрос Вова.
– Совсем уехал, – не зная, что ответить, продолжала скулить Ираида.
В это время к дому старших Звягиных подъехал небольшой грузовичок, из кабины которого выскочил Степан. В кузове сидело еще двое. Откинув борт, один спрыгнул на землю, а другой крикнул ему: «Держи!» Степан бросился ему помогать, подали обитую красным сатином крышку гроба. Мужик обхватил ее своими огромными ручищами, потянул на себя и бросил Звягину:
– Не надо, я сам.
Крышку прислонили к забору, а к машине направилось несколько мужчин, прежде чего-то ожидающих во дворе. Приняли гроб – большой и основательный. Несли тяжело, перед калиткой опустили. Подождали какое-то время, потом внесли.
В толпе прошелестело:
– Чего через калитку-то? Неужто через ворота нельзя?
– Из ворот выносить будут… – раздался голос Марьи Косых. – А в дом человек через калитку входит, – не переставала она поучать собравшихся.
Вова, внимательно наблюдающий за происходящим, выглядел очень заинтересованным. В силу своего небольшого возраста он никогда раньше не видел ни гроба, ни похорон и, как все дети, верил в то, что будет жить вечно. Другое дело – Ольга. При виде гроба ее мелко затрясло, и она придвинулась к матери. Та зашипела ей в ухо:
– Ты зачем его привела-то, доча? Я ж сказала – дома сиди.
Видя, что Ольга не реагирует на ее слова, внимательно посмотрела на дочь. Девочка побледнела настолько, что даже злополучное пятно поменяло свой цвет с багрово-синего на бледно-фиолетовый. Лицезрение родовой отметины напомнило Ираиде Семеновне о Зиновии Петровиче, и она бездумно обронила:
– Эх, доча… Одна ты теперь такая осталась.
Услышав материнские слова, Ольга стремглав понеслась прочь. В противоположную от родных сторону. Прочь! Все равно куда – хоть на край леса, хоть на край света. Лишь бы не видеть этот дом, этот гроб. Девочка все поняла: и про черный платок на голове у матери, и про уехавшего деда, и про деловито говорящего отца. Даже бабка Косых… Ах, еще и бабка Косых. Поселковая ведьма! Просто так не придет.
Оля споткнулась и растянулась на пыльной дороге. Пыль взвилась, и за заборами зашлись от угрожающего лая собачьи сторожа. Взметнулись копошащиеся в дорожной пыли куры и сбились в кучу поближе к своему защитнику петуху – от греха подальше. Девочка встала на колени и обернулась назад – никто за ней не гнался, улица была пустой. Ольга поднялась, отряхнула платье, с сожалением посмотрела на посеревшие от пыли кружевные носки и вздохнула, припоминая их первозданную белизну. До родительского дома было рукой подать. К нему Оля и побрела, шаркая по дороге, отчего пыль взвивалась клубами, попадая даже в нос. Девочка чихнула и уперлась в знакомую калитку.
