решающий? Не много… А может быть, этот и был последним. Глядя на Якова, я понимала, что скорее всего, так оно и есть.
Глава 9
Мирослава
Раздавшийся стук в дверь нарушил повисшую в купе опасную тишину. Нехотя Яков отвёл от меня взгляд.
– Что ещё? – с недовольством осведомился он у охранника.
Тот подал ему бумажный пакет с пирожными и кофе. Момент для этого был далеко не подходящий. Должно быть, человек Серебрякова уже успел понять это, потому что, извинившись, поспешил убраться восвояси. Дверь снова закрылась. Яков бросил пакет на столик, поставил кофе. Я так и стояла, вжавшись в край неразобранной постели. Смотрела на него, не зная, что мне делать.
– Раздевайся.
Мне снова стало не по себе. Только пару секунд спустя поняла, что это «раздевайся» не значило, что я должна снять свитер и всё, что под ним. Заставив себя сделать вдох, я сняла пальто и повесила его на плечики.
Поезд потихоньку качнулся, перрон поплыл мимо окна.
– Ты часто бываешь в Санкт-Петербурге? – спросила, чтобы нарушить молчание.
Если уж мне придётся провести ночь в этой клетушке наедине с мужчиной, от взгляда которого меня бросает в холод, а от прикосновений – в жар, лучше попытаться отвлечь его.
Помедлив, я опустилась на постель. Шире раскрыла шторки. Сумерки стали уже совсем густыми. По освещённой фонарями платформе в обратную сторону тянулись провожающие и вокзальные работники.
Не дождавшись ответа, я повернулась к Якову. Он снял часы, положил их на столик и только после этого удостоил меня взглядом.
– Достаточно часто.
Ни слова больше. Пальто его уже висело рядом с моим. Всё в той же тишине Яков поставил передо мной стаканчик. Бумажный пакет зашуршал, когда он начал разворачивать его. Каждый шорох лезвием ножа резал нервы.
Обхватив картон, я наблюдала за Яковом, ловя его движения и боясь лишний раз пошевелиться сама.
– Люблю ночные поезда, – вдруг сказал он, разламывая крендель. – В них есть своеобразная романтика.
Взяв половину, он положил вторую на пакет передо мной. Запах свежего сладкого хлеба смешался с ароматом кофе, и я неожиданно для себя поняла, что проголодалась.
– Ты и романтика, – отломила кусочек от кренделя. Сняла со стаканчика крышку и отпила чай.
Всё это напоминало мне передышку. Колёса стучали чаще, поезд набирал ход. Откусив кусок кренделя, Серебряков откинулся на спинку диванчика. Положил ладонь на стол, и я едва не поперхнулась. На безымянном пальце его правой руки, как и на моём, поблёскивало кольцо: широкое, мужское. Стоило поднять взгляд к его лицу, я заметила удовлетворение.
– Дай мой паспорт, – потребовала я нервно.
– Зачем? – как всегда он наслаждался. Как сытый кот, загнавший мышку только ради того, чтобы поиграться с ней, понаблюдать за её агонией.
– Дай мой паспорт, Яков! – забыв обо всём, я встала. Кажется, он убрал его в карман пальто вместе со своим. Шаря по карманам, чувствовала, что он смотрит на меня. Нет, снова нет… Наконец достала из внутреннего кармана сразу оба – его и свой. Пролистала… Ничего. Руки дрожали. Я смотрела на страничку, где должен был стоять штамп о регистрации брака. Ничего… Только метка о расторжении предыдущего.
– Ждала чего-то другого? – подойдя сзади, Серебряков забрал у меня паспорт. Кинул на свою постель. Положил ладонь мне на живот. – Разочарована?
– Видимо, твоя власть далеко не такая безграничная, как ты хочешь это показать, – дёрнулась скорее из чувства сопротивления. Потому что деваться мне было некуда.
Он хмыкнул. Задрал свитер и стал поглаживать голый живот. Внутри всё сразу сжалось, дыхание замедлилось и стало чаще. Он задрал свитер выше, почти до груди, склонился к уху. Потёрся о меня пахом. Поезд качнулся, и я схватилась за дверной косяк. Прерывисто выдохнула.
– Скажешь, в ночных поездах нет романтики? – его голос царапал моё сознание.
Сдавливая грудь, он лизнул раковину уха, шумно вдохнул мой запах. Поезд опять качнулся, и я коснулась голым животом металла. Яков хрипло выругался, сдавил сосок и покрутил между пальцами, прикусил кожу на моём затылке и ещё раз вдохнул.
– Только подростки считают зажимания в поездах романтикой, – говорила, а голос не слушался.
Яков пробрался под мой свитер второй рукой. Опустился губами к чувствительному месту за ухом.
– Нет! – рванулась, когда он сдавил обе груди. Зашипела. – Ты делаешь мне больно! – сквозь зубы.
Мне действительно было больно и страшно. Только страх и боль так тесно переплетались с удовольствием, что я сама не могла найти конец одного и начало другого. Он не выпускал. Мял меня, тёрся, и член его становился всё твёрже. Покусывая шею, он добрался до плеча, ладонь соскользнула вниз, к поясу моих джинсов. Я впилась в его запястье пальцами. Ногтями в кожу.
– Ай! – вскрикнула снова, ударившись затылком о стену. Он развернул меня так резко, что закружилась голова. Сжал руки, оскалился. Верхняя губа его дёрнулась, в глазах отражался свет. Так же, как и в тёмном прямоугольнике окна. Свет и я…
– Знаешь, что делают с розами? – тяжело дыша. – У них обрезают шипы. Не забывай, что я говорил тебе про сломанные цветы. Я могу передумать. Начну с шипов, а закончить могу чем угодно, – очень тихо выговорил он.
Сердце моё колотилось у горла. Его дыхание обжигало, а я едва могла вбирать воздух. Он выпустил мои кисти, но я не опустила их. Так и стояла, всё ещё прижатая к стене. Он погладил меня над пуговицей джинсов, по самому низу живота.
– С твоими шипами я разберусь. Раз ты не услышала меня, когда я сказал, чтобы ты не заставляла меня переступать черту, что же…
Он отошёл. Взял кофе и встал напротив окна. Теперь в тёмном стекле виднелось его отражение.
– Ты уже давно её переступил, – ему в спину.
Он сделал ещё глоток кофе и повернулся.
– Ошибаешься, Мира.
Ошибаюсь? То ли вагон стал раскачиваться сильнее, то ли это меня начало качать. Я вернулась за столик. Взяла чай, крендель, хотя сама не понимала, зачем. Кольцо на
