Читаем без скачивания Милый друг Ариэль - Жиль Мартен-Шоффье

Дворецкий в белом фраке и белых перчатках принял у нас пальто и передал их дальше по инстанции, гардеробщикам. Второй дворецкий проводил нас в салон, для чего потребовалось пройти по километровому коридору с беломраморным полом в черных медальонах. Квартира была гигантских размеров, типа «там, где солнце никогда не заходит». В гостиной нас встретила Клеманс, светская и холодная, апатичная и учтивая, улыбающаяся и отрешенная, респектабельная до такой степени, что даже позволяла себе иногда пренебрегать правилами, которые обеспечивали ей, притом совершенно незаслуженно, эту сказочную жизнь. Из вежливости она упомянула нашу с ней встречу на приеме у Dior в Институте арабского мира, но таким безразличным тоном, что ее любезность прозвучала как стук ледяшки, упавшей наземь. Меня представили владельцу какого-то рекламного агентства и его жене, финансовому директору Генерального управления водными ресурсами и его половине, издателю дома «Альбен Мишель» и секс-бомбе, которая его сопровождала. Эта особа носила за всё про всё слабый намек на черную юбочку, а сверху что-то вроде прозрачной накидки того же цвета. Ее улыбка профессионального убийцы ясно гласила: «Осторожно, минное поле!» Среди всего этого старичья она выглядела приятным освежающим исключением. Я только мысленно помолилась, чтобы никто из присутствующих не сообщил ей, что я хозяйка модельного агентства, иначе не избежать мне танца живота.

Куда ни глянь, всюду сновали официанты. Один из них поднес мне шампанское в чаше размером с тазик, чем весьма удивил меня: в Париже уже десять лет пьют шампанское из высоких узких бокалов. Чтобы, упаси боже, не плеснуть на пол, я уселась на один из пяти (!) широких диванов гостиной. Она была просторна, как актовый зал, однако ее атмосфера дышала уютным, дремотным покоем. Комнату освещало великое множество ламп, но все они источали приглушенный или слегка тонированный свет. Стенные драпировки, изначально розовые или бежевые, выглядели так, будто их окунули в чай. Здесь царил искусно организованный беспорядок, а уж разложенные повсюду альбомы живописи можно было бы листать часами. Имелась тут и настоящая живопись — большая современная картина, стоявшая прямо на полу, прислоненная к комоду. Декоратор Сен-Клодов постарался на славу: этот салон, служивший для их презентации, создавал самый что ни на есть лестный автопортрет хозяев. Я сидела в приятном забытье, как вдруг ко мне подобралась красотка спутница издателя. У нее был ястребиный профиль и соответствующий характер.

— Обалдеть можно! Вы успели принюхаться к этой курице Клеманс? Она считает себя обязанной с ног до головы обливаться Guerlain, чтобы забыть про свою трудную жизнь в разъездах на «остине» между Franck & fils и Dalloyau.

Я была отнюдь не против слегка перемыть косточки хозяйке салона. Она, как и все мы, вела свой корабль по волнам денежного океана, но, в отличие от других, не довольствовалась малым, а стремилась урвать по максимуму. Дав волю глупой зависти, я внесла поправку: скорее легче представить Клеманс в магазинах Dior и Chanel, чем у Franck & fils. Юная хищница согласилась со мной.

— А вы только гляньте на свечи — они от Fauchon, а бокалы от Baccarat. Она покупает только известные марки. Ей не хватает вкуса понять, что вещи могут красивыми и без лейблов.

Ну и так далее. Она не скупилась на шпильки и никого не пощадила: ни Дармона («кажется, он ходит в министрах с тех пор, как я родилась на свет»), ни издателя («ему бы сделать липосакцию — только не жира, а самодовольства»), ни Поля («этот как опьянел от денег, так и не просыхает»)… Я не пожалела, что она удостоила меня беседы. Девочка была одета как для карнавала в Рио, но на этом торжественном съезде живых мертвецов только она и обещала хоть какое-то развлечение. Когда ее друг-издатель подошел к нам, чтобы вести ее к столу, Дармон представился ей и поздравил с тем, как отважно она носит такие прелестные декольте. Но красотку не так-то легко было смутить:

— Мы же находимся в двух шагах от площади Дофины. После ужина мой кавалер подвезет меня к Булонскому лесу. Так что мне не придется ехать домой переодеваться.

Я свирепо ущипнула Дармона за руку, чтобы он не вздумал предложить этой куколке свое сопровождение. Он обнял меня за талию и принялся шепотом изничтожать хозяйку дома.

— Три бокала у каждого прибора, подставки для ножей от Christofle и море белых роз посреди стола!.. Клеманс на расходы не скупится. Держу пари, что на десерт нас побалуют пирамидой «Roche d'or» от Ferrero. Хоть наизнанку вывернись, а эту левацкую страсть пускать пыль в глаза не скроешь, она неодолима, как скала.

Я привожу эти слова, поскольку они характеризуют Дармона лучше всяких аналитических документов в «Монд». Миттеран умело дурачил публику, а на самом деле грешил тем же снобизмом, что и его приспешники. Левые идеи совершенно не волновали их, зато атмосфера роскоши приводила в телячий восторг, как и всех неофитов: чайный салон Harrods, стеклянная крыша курзала в Пломбьере, причал довоенного Кнокке-ле-Зут[24] вызывали у них ностальгические вздохи. Долгие годы им приходилось слушать один лишь «Интернационал»; теперь они желали внимать только пианисту, играющему Шумана и сидящему на стульчике с белыми ножками и розовой атласной спинкой эпохи Людовика XV. В своем кругу они присваивали прозвища, вычитанные в «Поисках», всем важным шишкам социалистической номенклатуры; так, нынче вечером Клеманс звалась «мадам Вердюрен»[25].

Перед тем как сесть за стол, наш «месье Сегела»[26] обвел его влюбленным взглядом. Сервировка подвигла его на сентенцию:

— Жалко, змей не хватает, а то прямо как в раю!

Судя по размеренности его голоса, было ясно, что он строит свои фразы, точно шествует по дворцу, и что мы еще нескоро услышим конец его изречения. К несчастью для него, моя новая подружка испортила ему заготовленный эффект:

— Не волнуйтесь, зато я здесь!

Все рассмеялись, даже он сам, хотя при этом обвел ее взглядом холодным, как январское солнце, которое светит да не греет. Сен-Клод рассказал, что их «кооператив» отказался поселить в доме Джонни Холидея. Они организовали его встречу с жильцами. После часовой беседы старая графиня, которая принимала их всех у себя, проводила певца до двери и спросила, действительно ли его родной язык — французский. Не уточняя, за какое решение голосовал он сам, Сен-Клод хотел в скрытой форме дать понять присутствующим, что поощряет этот остракизм, хотя затем, разумеется, собирался его осудить. Однако бедняжка Клеманс не вытерпела и вмешалась слишком рано, объявив, что лично она этим очень довольна, и прервав тем самым тщательно взвешенную речь супруга, который остановил ее, понизив голос и принужденно улыбнувшись, словно делал выговор маленькой девочке, которую любят, но которая мало что понимает в разговоре взрослых. Атмосфера вечера слегка накалилась. Стараясь избежать острых тем, все набросились на президентские выборы. Никто и гроша не поставил бы на Ширака, этого бедного беззубого волка, вообразившего себя львом. Даже его «друг» издатель считал его трагической фигурой:

— У него есть и ум, и энергия, но одно мешает другому. Когда он с вами здоровается, вы еще пожимаете ему руку, а он уже на другом конце кабинета. В Елисейском дворце он заскучает. Ему нужны войны, раздоры, драмы…

У каждого из присутствующих было свое представление о Миттеране, но все сходились в одном: он наверняка выиграет, он слегка поумерит аппетиты капиталистов, и… все пойдет по-старому. Социализм Миттерана устраивал обе стороны: он служил интересам тех, кто страдал от несправедливости, но также интересам тех, кто на ней наживался. Дармон, которому полагалось носить нимб над головой, ни с кем не спорил и только иногда, извинившись, позволял себе короткую справку; гости вежливо выслушивали бывшего и будущего министра здравоохранения, чьи фразы неизбежно добавляли ложку цинизма в бочку восхвалений. Позже, уже ночью, он попытался открыть мне глаза на все это:

— В Париже следует узурпировать пороки, которых у тебя нет, и скрывать добродетели, которыми обладаешь. Я принадлежу к левым — иначе говоря, к тем, кто по определению должен вытаскивать на свет божий людские беды и носиться с ними, крича на всех углах о своем сострадании и упиваясь собственным благородством. Ввиду полной бесполезности этого занятия я не желаю им уподобляться. В правительстве должны работать не сестры милосердия и не монашки… Хотя бывают минуты, когда и я могу быть очень милым.

И в самом деле. В половине первого ночи он отвез меня на улицу Любек. Из учтивости сопроводил до самой двери. Из вежливости я пригласила его зайти выпить напоследок. Наделенный каким-то седьмым чувством, он уверенно направился к китайскому шкафчику, служившему баром (еще один такой же стоял в кабинете Сендстера в башне «Пуату»). Меня очень интересовало, откуда у него такая необыкновенная интуиция, но тут он подошел, и мне стало ясно, что для допросов ревнивой женщины минута не совсем подходящая. Я ужасно трусила. Физически он мне по-прежнему не нравился. Никогда еще ко мне не прикасался мужчина, настолько обделенный красотой. Вначале я держала глаза открытыми, устремив их в потолок, на портьеры, на гравюру… Потом, чтобы подавить смятение, стала вспоминать Фабриса. Но Дармон очень скоро вернул меня в настоящее, покрыв искусными поцелуями мои плечи, шею, грудь, лодыжки… Куда только девалась его властная, повелительная манера держаться. Он с божественной щедростью расточал время. Мы пошли в спальню, где не стали зажигать свет. И там, шаг за шагом, не принуждая себя, не чувствуя, что приношу жертву, а только наслаждаясь его близостью, я открыла ворота крепости…