Читаем без скачивания Иррегулярный интеллект - Роман Кузьма

2

Зал представлял собой неправильную пирамиду, сходящуюся к вершине – сцене. Роже Ле Саж, занявший место за полупрозрачным столом, погладил полупрозрачную крышку из сине-зелёного бериллогласса. Этот минерал, экспортируемый с Гейомии даже в наиболее развитые миры Конфедерации, широко использовался в качестве отделочного материала и был одним из немногих источников поступления твёрдой валюты в национальный бюджет. Любуясь переливающейся поверхностью, Ле Саж понимал, что внимание публики сейчас приковано к нему, об этом свидетельствовала и форма зала: такая могла возникнуть только в авторитарном обществе, где каждое слово оратора ловят сотни ушей, внимая с благоговейным почтением. И вот он, всегалактически признанный мастер слова, имеет возможность, ранее не представлявшуюся ему – изрекать вербально-смысловые массивы информации, которые эти провинциалы высекут золотом на священных скрижалях и поместят в музеи и храмы. Ведь он – едва ли не единственный за последнее столетие человек, которому местные власти предоставили возможность говорить, не сковывая никакой цензурой. В том числе – говорить о свободе слова.

Ле Саж посмотрел в зал, расходящийся в перспективе подобно свету, рассеиваемому карманным фонариком. Сверху над треугольным первым уровнем нависала ложа для особо важных гостей, переполненная госслужащими – те были хорошо одеты, на их упитанных лицах светилось довольство и уверенность в себе. Ле Саж подумал о том, что, должно, быть, это очень странно, когда писатель становится объектом столь пристального внимания со стороны власть предержащих, ожидающих от него чего-то экстраординарного, едва ли не волшебства, в то время как читатели, подлинные поклонники его мастерства, толпятся на улице, пытаясь рассмотреть происходящее при помощи голографических проекций, плывущих в воздухе. Воздух! Ле Саж фыркнул: назвать воздухом эту загазованную среду было явным преувеличением. Испарения, поднимавшиеся от канализационных люков, дизельные и радиоактивные выхлопы разнообразных видов транспорта сочились прямиком в атмосферу. Смешиваясь с токсичными выбросами промышленных предприятий, эти составляющие формировали тот неповторимый коктейль, один вдох которого мог привести более слабого человека к потере сознания. Расцвеченное лазерными лучами голографических проекторов, принадлежащих городским властям, это облако принимало самые невероятные формы, до неузнаваемости искажая транслируемые картины.

Ле Саж ещё раз потёр столешницу и приветствовал публику. Ему ответили громкими, энергичными аплодисментами, словно оркестр барабанщиков выбил затяжную дробь. Ле Саж, рассмеявшись, откровенно заявил, что впервые слышит столь слаженные аплодисменты. С балкона для очень толстых персон, разукрашенных безвкусными и дорогими – по местным меркам, конечно – драгоценностями, послышались смешки. Будто действуя по чьему-то сигналу, партер разразился овацией – словно древнее варварское племя, по призыву вождя ударившее в там-тамы и медные литавры. Ле Саж ощутил звук почти физически, словно тот переливался в пространстве, подобно ртути. В какой-то момент, представив себе его в красном цвете, он даже действительно увидел – или ему показалось, что он видит – тугие огненные струи, хлещущие, терзающие его слух.

Ле Саж рассмеялся невпопад и, надеясь, что никто не заметил его неудачной реакции, вызванной обилием выкуренной мага-марихуаны, начал торопливо произносить приготовленную заранее речь. Он писал прозу, по качеству слога, как говорили критики, сопоставимую с поэзией. Напевная, страждущая, волнующая, она неизменно очаровывала поклонников литературы. Сверкающие грани слов, вышедших из-под пера Ле Сажа, ослепляли и восхищали… Он был новым пророком Слова и Творцом Сути. Ему покорились аллюзии, гипертексты и метафоры. Он был Роже Ле Саж, и его прапрадед родился на Гейомии.

Книга, уже было умершая много веков назад, заново возродилась, как ни странно, именно благодаря научно-техническому прогрессу, который её некогда почти убил – но на сей раз история повернулась к чтению лицом, выбросив теленовости за борт. Правительство не видело смысла в трансляции на отдалённые системы, которые примут сигнал тысячелетия спустя. Даже подпространственные ретрансляторы задерживали сообщения на долгие недели, но и эти сигналы встречались с куда более грозным препятствием – бюрократией местных властей, отстаивавших право на собственный эфир с упорством, достойным сожаления. В таких обстоятельствах, когда курьерская почта стала основным источником знаний о далёких мирах, вновь возродилась литература. Издаваемая на крошечных электронных чипах, она распространялась при помощи почтовых кораблей, доставлявших подписку во все закоулки Вселенной. Поощряемое правительством Конфедерации, чтение стало любимым досугом центильонов людей, включая эволюционировавших гуманоидов, представителей родственных и смешанных рас – и даже некоторых культур, не имевших с человечеством ничего общего. Все они, даже жабоподобные обитатели заболоченного Барзеджа, могли именовать себя людьми, читая произведения, написанные человеком – и Ле Саж был этим Человеком, наиболее известным автором своего времени.

– … должен сообщить вам, что давно мечтал посетить родину моих предков, однако тяжёлые труды на писательской ниве отнимали всё моё свободное время…

Ле Саж скромно умолчал о кризисе, тяжким грузом опустившемся на его творчество в последние годы. Дымная Мэри являлась ему уже не в виде очаровательных тончайших вербоконструкций, поражающих своей ажурностью и хитросплетениями подтекстов – нет, то были тяжкие визиты, подобные встречам с его бывшей женой, превратившейся в усталую, сварливую женщину. Несколько издательств вернули последний роман Ле Сажа, попросив «доработать» его, а литературный агент, прямо сказал, что в писательстве нужно сделать перерыв. Разговоры с влиятельными людьми, к которым поторопился обратиться взволнованный Роже, быстро прояснили положение вещей: продажи его книг действительно падают, и мода на него проходит, но всё можно вернуть, если… тут наступало красноречивое молчание. Только старый приятель из отдела психологической войны Космического флота Конфедерации, покурив доброй «дури» на одном приёме для избранных, впал в благодушное состояние и разговорился. Ле Саж сразу заподозрил, что именно косморазведка и перекрыла ему кислород, но он был слишком умён, чтобы высказывать недовольство. Разговор, становившийся всё более доверительным, убедил его в том, что появление на Гейомии, как раз накануне ожидающихся там «политических событий», встречи с несколькими доверенными лицами – всё это создаст вокруг него ореол борца за права человека и демократические свободы и даст мощную рекламу новому роману.

– Гейомия… мой пра-прадед или пра-пра-прадед был родом оттуда. Сущее захолустье, просто дыра, я однажды даже был там.

Ле Саж, двадцать лет назад посещавший Гейомию во время транзитного перелёта, почти ничего не помнил о своём визите, так как не выходил из космопорта; почти всё время до пересадки он провёл в баре, поглощая спиртные напитки.

– Вот и отлично. Во второй раз всегда легче.

Коктейль, газированный Дымной Мэри… лицо бармена, переливающееся всеми цветами радуги… проститутка, подсевшая рядом за барную стойку… её ноги, затянутые в чулки, выглядят чересчур полными… Он предлагает ей выпить… Нет, два виски с содовой… какая у тебя гладкая кожа… Ей этого ещё никто не говорил, улыбается она в ответ, эта ложь возбуждает его… он спрашивает, есть ли у неё рядом комната… оставив щедрые чаевые, он уходит, обхватив рукой её массивное бедро…

– Однажды, когда международный климат был не столь благоприятным, я посещал Гейомию, господа. – В ответ слышны одобрительные возгласы, их немедленно пресекают суровые взгляды сотрудников Специальной Службы. – Однако за время непродолжительного визита лишь немногие из прелестей Туфы открылись мне. Увы, звёзды звали меня, и лишь многие годы спустя зов родной земли, горстку которой я намереваюсь захватить на память, стал непреодолимым.

Он ждал барабанного боя аплодисментов, и тот разразился. Ле Саж, умело жестикулируя, вставляет отдельные слова, короткие фразы… он уже дирижирует этим причудливым оркестром, и дробь то стихает, то становится громче… превращается в мелодичную звуковую волну, бьющуюся о стены его черепной коробки… Прилив затопляет его сознание… превращается в бравурную мелодию… Одним резким жестом ладони, тренированной в единоборстве хай-чи-вэй, он прерывает её последний могучий аккорд.

– Я хочу оказать содействие молодым гейомским авторам в их стремлении достичь высот писательского ремесла и окажу всю возможную помощь с тем, чтобы мои соотечественники прославили своё имя и имя нашей – если вы позволите мне это слово… – Пауза, восторженные аплодисменты – и несколько оргазмов среди слабой половины публики.